chipka_ne

Category:

...Другому как понять тебя?

Как хорошо всё-таки, что я таки решила завести свой ЖЖ! Я вот заметила, что даже с учетом того, что потрачено на написание постов, куча времени всё равно экономится – меньше отвлекаюсь на чтение всяких глупостей, потому что есть френд-лента, в которой главное, конечно - это посты самой себя, любимой, а их пока что, к счастью, немного. Опять же, старательные (и надеюсь, не напрасные) попытки связно формулировать мысли – лучшая профилактика деменции, что на седьмом десятке лет – уй, как актуально!
А нынче, по следам одного небольшого диспута в чужом журнале захотелось мне, любезные друзья мои, малость порассуждать за жизнь, а поскольку я ни разу не философ, то и рассуждать буду по-простому – как бабушки на лавочках любят – с "жизненными" примерами. 

В давние-давние времена, в бытность мою студенткой МГУ (пока не отчислили), жила я на первых курсах в общаге на Мичуринском проспекте – в так называемом ФДС – Филиале Дома Студента. В отличие от монументального Дома Студента на Ленинских горах (мрамор, гранит, паркет, дубовые панели, скоростные лифты, кожаные кресла в холлах, расписные потолки и официантки в профессорском зале столовой – поздний сталинский ампир во всей красе), ФДС представлял собой обычные пятиэтажки-хрущевки, коридорная система, общие туалеты-умывальники в конце коридора, душевые на первом этаже и комнаты на пятерых (четыре железячных кровати, пятая – раскладушка), и рядышком – пищеблок – столовка-тошниловка. В ФДСе жили салаги – первый-второй курс, в ДС, соответственно, "дедушки"-старшекурсники – в двухкомнатных блоках с комнатушками на двоих, с прихожей и отдельным душем-туалетом. Единственное, что было общего у этих столь разных по статусу и комфорту общежитий – это вахтёрши – отдельное сословие специально выведенной породы пенсионерок, которое один мой покойный приятель, страстный полонофил, называл вычитанным в польском журнале "Шпильки" словечком "бабки клозетовы", уверяя меня в том, что есть в братской Польше такая официальная профессия.
У нас в общаге таких посменно работающих "бабок клозетовых" было две – добрая баба Шура и злая баба Нюра. Самое странное, что две столь разные по складу характера и по мировоззрению дамы были задушевными подругами – каждый день, сдав смену напарнице, каждая из них неизменно задерживалась на вахте на полчасика, а то и больше, чтобы покалякать-посплетничать, порассуждать-пофилософствовать и поделиться наболевшим. Жаль, что я не записывала каждый их разговор – можно было бы заткнуть за пояс обожаемую мной Людмилу Петрушевскую, причём легко! 

Вот, к примеру, однажды вечерком, когда на дежурство заступила злая баба Нюра, пришли на вахту гостьи из соседнего корпуса к вьетнамским студенточкам. Студентками назвать их мне всегда было трудно – ибо росточком они все были с пятиклассниц, волосы заплетали в немудрёные косички, перехваченные аптекарскими резинками, а одевались в дешёвые жутко шуршащие курточки, купленные в "Детском мире" в отделе "уценённые товары". Поскольку на смену тогда уже заступила баба Нюра, то гостей к студенткам не пустили "после девяти не положено", но так как рядом случилась баба Шура-заступница, то милостиво позволили посидеть-пообщаться в холле напротив вахты.
…Слышали ли вы когда-нибудь, как звучит вьетнамский язык? Особенно, когда десяток юных болтливых созданий тараторит на нём, перебивая друг друга, о своём, о девичьем? Скажем так, непривычно несколько он звучит для славянского уха. Бабушки-подружки тоже обратили на это внимание.

- Ой, глянь, какие ж они маленькие, – сказала умилённо баба Шура, - да какие ж миленькие! Да мяучут-то как забавно – чисто котятки! 

- Котятки-говнятки – тоже мне! – фыркнула в ответ баба Нюра, - пишчат, что кошки драныя – тьфу! 

За то, что наши вахтёрши рассказ Акутагавы Рюноскэ "В чаще" не читали, я почти ручаюсь (хотя, кто знает, кто знает – у Бога чудес много…). "Расёмон" Куросавы может и смотрели когда-то, зайдя на вечерний сеанс погреться. Но так или иначе, простые русские женщины на практике продемонстрировали то, над чем бьются уж который век лучшие умы мира – правда  в глазах смотрящего, а как оно есть на самом деле – увы! – знать никому не дано.
Кстати, я почти уверена (всё-таки "почти" – полностью я не уверена даже в страховом полисе), что большинству моих читателей, как и мне самой, милее баба Шура и её жизненная позиция – приятно иметь дело с человеком априори доброжелательным. Но если рассудить здраво, то в данной ситуации в оценке происходящего неправы были обе, ибо обе руководствовались стереотипами: одна – позитивными (раз маленькие – значит, миленькие), другая – негативными (раз непонятно болбочут на мяукающем наречии – значит, кошки драныя). А стереотип, он стереотип и есть – приставляй ты к нему хоть плюс, хоть минус – всё равно, это лишь часть правды. Мне, к примеру, ой, как было чего рассказать добрейшей бабе Шуре об одной из милых кисанек. Я как-то нечаянно оказалась свидетелем того, как выясняла отношения вьетнамская парочка на кухне. Дело было так – я на кухне что-то гладила, поскольку казённая гладильная доска находилась там, а вьетнамская кисанька ловко стригла какой-то салатик устрашающего вида ножом-ножищем, знаете, как нынче в кулинарных программах стригут – чик-чик-чик! – как только пальцы не отхватят. Рядом с ней околачивался вьетнамский же кавалер и что-то ей увлечённо рассказывал. Девочка была, как и большинство из них, маленькая, тощенькая, с двумя детскими косичками, в дешёвых штанишках-трениках, в мальчуковой клетчатой ковбойке и в кухонном передничке из набора "маленькая хозяйка" – с утёночком на кармашке, а парнишка, как для вьетнамца, был ого-го богатырь – среднеевропейского роста и вполне себе крепенький. Я могла бы сравнить его даже с каким-нибудь Брюсом Ли, если б знали мы в ту пору, кто это такой. Девочка время от времени поддакивала парню ласковым таким голоском: "Мур-мяу-мяу", - как вдруг я почувствовала, что в тоне её что-то изменилось: "Мяф-няф!" и прозвучало как-то так, скажем, резковато. Парень заговорил уже потише, что-то вроде: "Да брось, чего ты…", тут я отвернулась от глажки и пошла намочить марлечку под краном, но не намочила, потому что кисанька вдруг резко повернулась к соплеменнику и устрашающе взвизгнув для убедительности ширкнула ножичком крест-накрест в миллиметре от его глаз. Как он успел отшатнуться – нам, испорченным западной цивилизацией людям, не понять. Куда он затем делся, я тоже не успела заметить – он даже не улетучился, а заклубился и испарился дымом – был и нету. А кисанька, подув зачем-то на ножичек, обтёрла его об утёночка на кармашке да и продолжила колдовать над салатиком, напевая-мяукая что-то своё уже себе под нос. А голосок такой тоненький, нежный – чисто котёночек!.. 

А мораль сей басни какова? Да никакова, кроме скучнейшей истины о том, что жизнь – затейлива, людишки в ней – разные, а наши представления обо всём об этом – весьма приблизительны.

   

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened