chipka_ne

Category:

Рыжий-рыжий-рыжий кот...

Здравствуйте, дорогие читатели! 

Это я пишу — Котинька-писатель-редактор-мурмуарист-публикатор-интеллектуал.
На этой неделе моя была очередь писать в СОО «проходимцы», а я пропустил, не написал, потому что — потому — тема была «мосты», а где я в нашей деревне найду мосты? А в город меня возят только к ветеринарам-врединам — много я из переноски своей увижу? Тем более, мостов. 

Но у мамы в кулуарах-мурмуарах много ещё неопубликованного про разных полезных котов. А эта история особенна полезна и поучительна для нашего крокодила, который присвоил себе красивую фамилию Доберман — пусть читает и учится, каким должен быть Доберман с большой буквы «Д». 

В религиозный кибуц мы попали через две недели после приезда в Израиль, в начале марта, как раз накануне Пурима. 

Так что, погружение в религиозное мракобесие прошло легко и весело — с шумным чтением свитка Эстер, карнавалом и столом, заваленным сладостями, которые вдруг немеряно нанесли нам незнакомые люди — в учебниках педагогики это называется «созданием положительной мотивации». 

И предпасхальная уборка, которую положено начинать сразу после Пурима, тоже прошла безболезненно. Это нынче я напрягаюсь, только представив себе, сколько всего надо выгребать из углов-закоулков, а тогда, в полупустой трёхкомнатной квартирке, где из вещей — четыре чемодана (нет, три с половиной — полчемодана посуды разбилось) — сколько там той уборки! Старшая дочь тогда разумно сказала: 

— Хорошо, что у нас 40 килограммов в Ташкенте отобрали! 

Есть всё-таки своя прелесть в минимализме. 

К пасхальной трапезе мои дети тоже были готовы — за год до этого муж мой впервые сам, деда уже не было в живых, провёл пасхальный седер дома в Ташкенте — уж как смог. Агады — пасхального сказания — на русском у нас не было, только дедово Пятикнижие с «ятями», его и читали. 

Но здесь мы заранее получили в подарок и Агаду с русским переводом и транслитеррацией, и кассету со всеми песнями из Агады. Детям вообще транслитеррация не понадобилась, они уже легко читали на иврите к тому времени. Им дали ключ от клуба, где стояло кибуцное пианино, и они каждый вечер бегали туда играть и петь — тогда они ещё любили петь на два голоса (эх, было времечко — нынче не допросишься). 

В американской семье, куда нас пригласили на пасхальный седер, мои барышни оказались в числе младшеньких, а потому решили действовать по правилам — то есть стянуть и спрятать афикоман —  кусочек мацы, без которого никак нельзя закончить трапезу. Если старшие афикоман не находят, то приходится с детишками торговаться — предлагать выкуп.

Я-то думала, что девицы мои спрячут ломтик символически, но они проявили редкую серьёзность — прятать, так прятать! К половине второго ночи весь дом был перевёрнут вверх тормашками в поисках злополучной краюхи —  трапезу закончить нельзя, взрослые дяди и тёти подустали и смотрят искательно — а две якобы благонравные девицы сидят невозмутимо (вот тебе и скромные новые репатриантки!) и нычку свою выдавать не собираются. То есть собираются, но не задарма. 

Но — надо отдать им должное — гуччи-версаче-велосипед-компьютер-луну-с-неба просить не стали, а в качестве выкупа потребовали всего-навсего кота. Котика. Воркотика. Можно кошечку. Добермана своего мы привезли из Ташкента с собой, а вот котика им для полного счастья не хватало. Я облегчённо вздохнула и согласилась, пообещав, что как только так сразу.

Я, видите ли, надеялась, что этого «как только» им придётся ждать долго. Дело в том, что в религиозном кибуце котов особо не жаловали. Собак — да — держали, всё-таки кибуцные традиции, что за кибуц без ленивых собак на зелёных лужайках, а вот с котами как-то не заладилось. 

Да и заняты все мы были с утра до вечера — днём работа, вечером ульпан, дети в школе, потом уроки делать, да ещё музыка и верховая езда, и с уже имеющейся собакой надо гулять — где нам котов искать? 

Но, как можно легко догадаться, долго ждать-искать не пришлось — с нашим-то счастьем. 

Может ли быть в еврейском колхозе полное единогласие? — не смешите мои тапочки! Вот и в Кфар-Эционе среди неприемлющего кошек большинства жила-поживала диссидентка Сюзи, счастливая обладательница исправно плодящейся кошечки. Рыбак рыбака и кошатник кошатника чуют за версту — и до Сюзи уже к утру дошёл слух о котике, которого стребовали за афикоман «русские» девочки. А их у неё как раз было — надо же, какая удача!

И на следующий же вечер у нас дома появилось рыжее взлохмаченное счастьичко не больше месяца отроду. Сюзи, кстати, уговаривала девочек погодить недельку, дитёнок ещё мамку сосал, хоть и умел лакать из блюдца — но куда там! — он же один такой рыжий, его небось все хотят, а ну как перехватят такую-то драгоценность! 

Рыжий, похоже, был согласен с тем, что он представляет собой ценность необычайную. В квартиру он вошёл совершенно хозяйской походкой, задравши хвостишко трубой,  хоть и на ещё заплетающихся лапках. Увидел добермана, приостановился, распушился, «сделал верблюда», разинул крохотный розовый ротик и старательно изобразил что-то вроде шипения. Получилось не очень, но Юнг, который у нас маленьких не обижал, как стоял, так и сел на попу от изумления. Правда, тут же опомнился, и занялся любимым делом — пасти, строить, воспитывать и защищать. Рыжий клоп был взят за шиворот, унесён на коврик и, невзирая на протестующие вопли,  кропотливо вылизан, отчего стал похож на мокрую крыску. Отпущенный из-под заботливого доберманова языка, он сначала прочихался-отплевался, а потом вдруг стал сам неумело вылизываться и умываться лапкой, чтобы распушить шёрстку. Юнг, положив голову на лапы,  взирал на его бестолковые попытки с умилением и с чувством исполненного долга: «Учись-учись, чистота — залог здоровья!»

Просвещённые мои дети назвали его за рыжую масть Калигулой, и зря — ибо подтвердилась народная мудрость «как вы лодку назовёте, так она и поплывёт». Воспитывали мы его всей семьёй, больше всего старался, разумеется, Юнг (он и больше всего времени с ним проводил), но — увы! — характер не пропьёшь (см. предыдущий пост). 

Любовь с Юнгом у него была при этом абсолютно взаимной. Спал он первое время только с ним, удобно устроившись у добермана подмышкой, и Юнг порой не решался перевернуться на другой бок, вздыхая и умилённо глядя на приёмное дитятко. А дитятко иногда и сисю у папани пыталось найти — на что Юнг срочно ложился на живот, отодвигал кота носом и взлаивал коротко и ласково: «Дурашка ты, дурашка...»

Но любовь любовью, а ни грамма, ни крошечки от добермановой интеллигентности рыжему мурзавцу не передалось.

Начал кот с того, что благодарно пометил детям кроссовки, причем выбрал именно те, которые я перед отъездом за дикие деньги купила в коммерческом магазине (за границу ж надо было ехать в «приличном»!). Запах мочи этого мимишного создания отстирать так и не удалось даже в кибуцной прачечной, но мудрые мои дети потерю почти не ношеных кроссовок перенесли на редкость легко — «мам, они всё равно были какие-то совковые, те, что со склада, и то лучше!» 

Кроме того, он был редкостно, просто чудовищно прожорлив — словно  и не родился в доме добрейшей Сюзи от ухоженной мамы-кошки, а был несчастным беспризорником из голодного края, постоянно стремящимся нажраться впрок. 

Есть он хотел всегда, когда не спал (какое всё же счастье, что кошки спят по 16 часов в сутки!) И не просто хотел — он требовал новой порции, едва увидев, что кто-то садится за стол, даже если его перед этим покормили. Причём требовал совершенно гнусным голосом: «Жрааааать давайте, изверги!». Вид и запах любого мяса вообще сводили его с ума.  Нас спасало то, что дома мы мяса почти не держали, на обед — мясной — ходили в кибуцную столовую, да и на ужин чаще всего тоже, только ко второму году кибуцной жизни дети иногда стали просить вечером домашних сырничков-оладушков. 

Но вот субботнюю трапезу мы всё-таки предпочитали хотя бы через раз делать дома — можно было не записываться в столовую, а прийти с судочками и набрать еды с собой. Вечерняя трапеза была мясная — в те поры у нас в семье вегетарианцев не было. 

Юнгу объяснять ничего не надо было — он без молитвенников отличал субботу от будней и очень любил — вся семья дома, никто никуда не бежит! — даже почему-то сам, без всякой команды вставал во время вечернего кидуша.

А рыжую скотинку я вечером старалась из дому выпроводить, предварительно накормив, чтоб не нарушал благостности субботней трапезы.

Но как только муж приходил из синагоги с вечерней молитвы, подходил к столу (белая скатерть, серебряный бокал, халы под вышитой салфеткой, четыре уцелевшие тарелки из ташкентского сервиза...) и произносил первые слова благословения на вино, как тезка рыжего римского охальника неведомо откуда с хриплым мявом материализовывался у стола со своим неизменным «жрааааать давайте!». 

...Напрасно дочери, сдерживая хихиканье, делали ему страшные глаза, напрасно Юнг оттаскивал его за шиворот от стола, напрасно держала я наготове тапок, как последний аргумент — запах субботней курицы отключал у него все тормоза. 

Однажды муж слёзно попросил меня накормить перед трапезой «эту сволочь» до отвала — иначе он за себя не ручается! Я ненадолго призадумалась и вспомнила — варёные яйца! Калигула их обожал, а в кибуцной столовой яйца выдавали без счета. 

...На пятом яйце кот вдруг призадумался и прилёг. 

— Всё? — спросила я с надеждой.

— Хрен вам! — ответил рыжий матерщинник и начал обстоятельно обкусывать белок. Желток он доедал с помутившимся взором исключительно из принципа. С трудом проглотив последний крупный кусок, заснул там же, где ел, уткнувшись носом в желтушные крошки. Я, перепугавшись, прислушалась к дыханию и даже пощупала пульс.

— Не дождётесь! — хрипло пробурчал он сквозь сон, приоткрыв один глаз, но всё ещё не в силах сдвинуться с места, и снова отключился. 

Я осторожно перетащила безвольную, увесистую тушку с отдельно висящим животиком к Юнгу на коврик и облегчённо вздохнула — до утра не проснётся. 

...Ровно через полчаса, на полусогнутых лапах, с перекосившимся на одну сторону брюшком, пошатываясь, как пьяный, этот рыжий паскудник стоял у праздничного стола и хрипло завывал: «Жраааааать! Мяяяяяса!»

Была у него ещё одна милая привычка — дразнить кибуцных собак. Напротив нас жил мой подопечный американский дед-киновед, которого часто проведывал могучий его сын, заведовавший индюшатниками и гордо называвший себя «царём индейским». Был у него кобелёк, коккер-спаниэль, который при этаком хозяине успешно растерял всю свою коккерскую мимишность — так же, как его властелин, ходил вразвалку, глядел сурово, на кобелей, вдвое его крупнее молча, но убедительно скалил зубы и никаких фамильярностей с собой не допускал. Единственным, чьё превосходство он признавал, был Юнг, но и перед ним он, отступая, старался сохранить остатки достоинства, не наглел, но порыкивал с безопасного расстояния. 

Так вот, Калигула — специально, ручаюсь! — караулил момент, когда мрачный коккер появится у нашего дома. Тогда он якобы случайно выскакивал ему наперерез, коккер (охотник же!) тут же кидался вдогонку, кот взлетал на ближайшее дерево, а псу ничего не оставалось, как бессильно лаять, грозя страшными карами — только спустись, зараза! На лай спаниэля немедля подтягивалась ещё парочка шавок — так его! так его!

А рыжий провокатор тогда начинал с верхушки дерева заливаться тоненьким-тоненьким («по приютам я с детства скитался...») жалистным плачем, ни капельки не похожим на хриплое требование жрать и немедленно. 

И тогда наступала кульминация — из нашего дома, грудью распахнув дверь,  со скоростью ракеты вылетал Юнг, шавок моментально сдувало, спаниэль благоразумно  отскакивал на пару метров и затем уже медленнее пятился назад, ворча сквозь зубы: «ладно-ладно, мне сегодня недосуг...», а доберман у дерева заботливо ждал пока обиженный котик с причитаниями спустится вниз, чтобы тут же гордо выпрямиться, распустить хвост трубой и в сопровождении персонального телохранителя гордо прошествовать домой. На наглой, рыжей, шпанистой морде при этом было написано: «Ну что, засцали, фраерочки! Видали у меня брательник какой фартовый!» 

И ещё одно роднило нашего Калигулу с его недоброй памяти тёзкой — потаскун он был, каких свет не видывал. О том, чтобы кота кастрировать, мы тогда и не помышляли, а квартирка наша была, как и ташкентский дом, на земле, с терраской, летом без кондиционера держать двери закрытыми было невозможно — мы все время сециально делали сквознячок, так что кот при необходимости выходил, когда хотел, куда хотел и к кому хотел.

Во второй загул он пропал. Месяц ждали, потом ждать перестали и попытались смириться. Не очень получалось — вот не хватало дома этого рыжего проглота до слёз. Кстати, при всём своём шпанистом характере, он был очень ласковым, не царапался никогда, даже когда купали, мурлыкал и ножки грел образцово. Юнг за ним скучал ужасно — на каждый кошачий топоток на терраске настораживался и выходил сперва поглядеть молчком, чтоб не напугать, только, когда видел, что не наш, рявкал обиженно для порядку, брысь, мол, шушера!

Прошёл ещё месяц, и ещё — и вдруг, когда мы уже и ждать перестали — вернулся, сволочь ненаглядная, шпана подзаборная! Но в каком виде — лучше вам не знать. 

Полуходячее пособие по кошачьей анатомии, всё в ранах, струпьях, проплешинах, с драными ушами и заплывшими глазами — сразу видно, что погулянка удалась. 

Юнг при его виде отчётливо ахнул и, не дав нам прийти в себя и дружно зарыдать, ухватил полуживое чудище за шиворот и утащил к себе на коврик зализывать, как некогда зализывал уморительного кошачьего младенца. Мы тем временем хлопотали на предмет накормить-напоить — мяса, как на грех, нету, что лучше: гоголь-моголь? творожок? сметанку? молочка тёплого?

Калигула, уловив суету в районе холодильника, завертел головой и сделал слабое движение в направлении кормушки. Юнг осторожно, но непреклонно придавил его копытцем — куда с немытыми лапами за стол! Отпустил только тогда, когда убедился, что на коте сухого места не осталось. Кот осторожно привстал. Сделал шажок. Ещё шажок. Брезгливо потряс обслюнявленными лапами. Вздохнул (правда-правда!). И начал осторожно умываться-обсушиваться язычком и лапкой. Как тот, только отнятый от мамки месячный взъерошенный котёночек. И доберман всхлипнул умилённо — со скупою мужскою слезой — я не сочиняю. 

А потом всё ещё драный, но уже с мытыми лапами он-таки поел. Всё, что дали — и гоголь-моголь, и творожок, и сметанку, и молочком запил. И заснул на сутки прямо возле мисочки — пришлось опять перетаскивать осторожно на коврик. 

Потом он несколько месяцев отходил и зализывал раны в буквальном и в переносном смысле слова. 

Поуспокоился как-то. Остепенился. А однажды просто до умиления напомнил нам своим поведением незабвенного нашего Кота-Бегемота —  привёл домой свою кралю. Как порядочный еврейский мальчик, хорошо хоть не на сносях.

Дело было так — вернувшись однажды с Юнгом с прогулки, я застала Калигулу спящим на диване, но что-то в его позе и развороте мне  смутно показалось необычным, да и Юнг почему-то насторожился, повёл носом и глухо вопросительно заворчал. Присмотревшись я обнаружила, что кот как-то странно увеличился в размере почти вдвое, и — о май гад! — с дивана свешивались два рыжих хвоста! Наглый кошачий кобель дрых на диване в обнимку с невестушкой — тоже рыжей-бесстыжей — просьба любить и жаловать! 

Впрочем, насчёт бесстыжей я, как и положено свекрови, преувеличила — девушка оказалась на редкость трепетной и застенчивой, услышав негромкое доберманово ворчанье, она моментально вскинулась, вырвалась из уютных жениховых объятий и, муркнув неразборчиво что-то вроде «невиноватая я, он сам привёл!», выпорхнула в окошко. 

Но назавтра он её снова привёл! У меня как раз был обеденный перерыв, я только расположилась уютно на диване с чашкой кофе, добермановой головой на коленях и свежей газетой, как вдруг Юнг вскочил, насторожился и тут же сел — аж лапы расползлись от изумления. В дверь вальяжной походкой вплыл Калигула, а на пороге застенчиво мялась давешняя рыжая кисанька. 

— Да не топчись ты! — бросил ей через плечо бравый женишок, — чо застряла-то? Кобеля испужалась? — не боись, он у меня за брательника, за старшого. Он за меня горой! — на кого укажу — порвёт, кого люблю —  не тронет, кого хошь спроси! Ну, идёшь, нет? 

Бочком-бочком рыженькая всё-таки зашла, не сводя глаз с изумлённого Юнга. 

Но союз их с Калигулой так и остался гостевым. Столовалась она у нас и то с постоянной оглядкой, на руки не давалась, только погладить иногда, а стоило доберману даже ненароком сделать резкое движение — пулей вылетала наружу — видно предыдущий опыт общения с людьми и собаками был невесёлым. 

Так что не сложилась у рыжих, вопреки нашим надеждам, счастливая и спокойная семейная жизнь — в очередной сезон кошачьих свадеб Калигула предсказуемо пустился во все тяжкие. Брошенная им кошечка некоторое время приходила и робко мяукала у порога, но заходить без своего господина и повелителя не решалась, всё так же осторожно и с оглядкой ела из вынесенной за порог мисочки, и всё так же бросалась прочь, заподозрив приближение добермана (а он, бедняга, и рад был бы её приветить, да не получалось). Потом и вовсе перестала приходить, когда окончательно потеряла надежду на то, что вернётся её ветреный красавец. А Калигула на этот раз, действительно, не вернулся. Выбрал, вопреки всему, свободу — что делать.

И фотографий рыжего не осталось, и Юнга в кибуце мы почти не снимали. Поэтому портрет огорчённого грустной историей нынешнего добермана здесь размещён, как теперь принято писать, просто для иллюстрации. 


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened