chipka_ne

Categories:

Находки

Вот вечно так бывает — ищешь одно, а находишь совсем другое. 

Я по просьбе одной френдессы, мамы близнецов и хозяйки борзой собачки Саши, уже год не могу найти фотографию своей борзой Ники, которая изумлённо заглядывает в кроватку с новорожденными близняшками.

Что делать — восемнадцать с хвостиком лет прошло с той Хануки, для меня ещё не настала эра дигитальных фотографий, фотоаппарат был плёночный, фотографии печатались в фотоателье, часть распиханы по альбомчикам, часть — до сей поры россыпью.

Но найду, непременно найду — я чего другое могу потерять или выбросить по рассеянности, а это — ни за что! 

Зато нашла фотографию чудной одной женщины-кукольницы — сколько раз я всхлипывала над тем, что за две с ней встречи ни разу её не сфотографировала, и вдруг — нашла! 

Снимала не я — я во время её выступления вытирала слёзы счастья — но чьи бы ручки кривенькие это не запечатлели, спасибо ему огроменное! Мутный снимок и лица не разобрать. но хоть что-то...

Это в раннюю пору моей работы в «Мелабев», когда у нас не было ещё своего здания, и мы ютились в арендованном за сиротские копеечки здании консервативной синагоги на Гива Царфатит. Отопление там было самостийное — рефлекторами, полы из хевронского камня в крапочку (израильтяне поймут), потолки сыпались, зато был шикарный спортзал (?) и уютный внутренний дворик, заросший бугенвиллиями. 

О директриссе «Мелабева» я отдельно писала, но я с ней виделась не чаще раза в неделю, а непосредственной моей начальницей в этом конкретном клубе была прикольная очень тётенька, репатриантка аж из самой Австралии — Дженни. Она, кстати, терпеть не могла называть себя начальницей — я такой же координатор, как и ты, просто дольше работаю! В клубе было две группы — ивритоязычная и русскоязычная, завтракали-обедали и делали гимнастику вместе, а на разные языковые занятия «мои» переходили в библиотеку. 

Дженни была из тех, кого директрисса, Лея Абрамович подбирала под себя — ну разве что чуток меньше чокнутая и оставлявшая всё-таки время для семьи, да и детей у неё было вдвое меньше — шестеро всего.

А так — любимый мой тип — жизнерадостная ортодоксальная тётенька в парике набекрень, за рулём огроменного пыльного семейного «Мерседеса», 1982 года рождения, с двумя увесистыми мобильниками (20 лет назад — не забудьте) да ещё и пейджером в сумочке для надёжности (кто помнит, что такое пейджер, а?). 

Добавьте к этому постоянно рассыпающуюся пачку каких-то официальных бланков под мышкой , умение отвечать по двум телефонам одновременно, раздавая ЦУ мужу и детям и назначая деловые встречи, при этом параллельно накрывать на стол, или мыть посуду, расставлять стулья для гимнастики,  подпевать на музыкальных занятиях,  придерживать  ходунки у одного из наших клиентов,  высаживать их из подвозки, не забывая при этом заливисто хохотать над шуточками нашего водителя Хасана — мне иногда хотелось найти какой-нибудь тайный кабель для того, чтобы от неё подзарядиться. 

Денег, как я уже упомянула, у нашей богадельни было — жук начихал, все средства уходили на строительство нового здания (и тоже в долг). И если директрисса носом землю рыла в поисках спонсоров, то Дженни была гением в другой области — находить тех, кто согласен развлекать  наших старичков за спасибо.

Так её стараниями мы раз в неделю днём бесплатно ездили на репетиции иерусалимского симфонического оркестра в Театрон Ерушалайм, она прошерстила все музеи Иерусалима с бесплатным входом, выклянчивала для нас пригласительные в Библейский Зоопарк и университетский ботанический сад, а также умудрялась убалтывать всяких селебритиз сделать доброе дело и выступить перед старичками за бесплатно. Но круче всего были как раз не селебритиз.

Однажды она привела к нам Эстер, маленькую пожилую толстушку со скрипочкой и двумя огроменными мусорными пакетами (один из них виден под столом).  

Скрипочка была совершенно детская, я на такой «половинке» во втором классе играла — да и играла она совершенно по детски, по крупно распечатанным нотам. 

А в пакетах были куклы. Её самодельные куклы, с которыми она ставила моно-спектакли. Вообще-то, не совсем «моно», потому что представления у неё были интерактивные  — в процессе она умудрялась втягивать в сюжет публику, какая бы она ни была (а выступала она и в обычных школах и детских садах, и перед детьми и взрослыми с особыми потребностями, и перед такими старичками, как мои, и перед тяжелобольными в хосписах и домах престарелых). И не было случая, чтобы она не смогла растормошить, втянуть, заставить подпевать её по-ученически неуклюже сыгранной мелодии, подавать реплики, смеяться и плакать. 

Не уверена, что она знала такие слова, как «моноспектакль», «интерактивный подход» и прочую методическую муть. Какое у неё было образование, я так и не выяснила — но похоже, что «академиёв не кончала» — очень трудно было её представить на университетской скамье. 

Она была репатрианткой из Канады, говорила на иврите с тяжёлым  акцентом, и сама её речь, пересыпанная  английскими и идишскими словечками, была просто шедевром стендапа — захочешь, а не придумаешь и не срежиссируешь такое. 

У неё был единственный сын, с мужем она развелась в незапамятные времена и замуж больше не выходила. Жила одна со своими куклами в Рамоте. Никогда не отвечала на телефон — надо было оставить сообщение и ждать, что перезвонит сама. Перезванивала всегда. Денег за выступления не брала — просила только отвезти-привезти домой. 

Я тогда, кроме «Мелабева» работала дважды в неделю ещё в одном вечернем клубе для пенсионеров-репатриантов в районе Пат, на другом конце города. Там публика была совсем другая, без деменции — вполне адекватные и дееспособные, иногда подрабатывающие пенсионеры, жаждущие вечерами приобщиться к культуре, там мы и киноклуб проводили, и лекции по иудаизму от института Штайнзальца, и спектакли ставили к праздникам. Только вот денег там было ещё меньше.

Поэтому я и загорелась вытащить туда Эстер. Денег на такси от Рамота до Пата у меня, конечно же не было. Зато был многотерпеливый муж с машиной, который умеренно чертыхаясь иногда ездил вечерами по моим служебным делам. 

Когда мы усадили малышку Эстер с её мешками и скрипочкой в машину, то я вдруг запоздало засомневалась — кто знает, как воспримут её и её кукол мои интеллектуалы из Пата? ( Среди них, между прочим, был писатель Леонид Словин, парочка профессоров, трое профессиональных музыкантов, учителя русского и английского, не говоря уж о строгих главных бухгалтерах...).

Иврит, правда, знали не все, приходилось переводить, а при этом пропадала половина «цимеса». 

Но Эстер была безмятежна и весела, как эстрадная дива, знающая себе цену — и, знаете, она была совершенно права! 

Её продержали два — два! — часа. Ленинградский профессор, утирая слёзы, спросил меня: 

— Где вы нашли такое чудо? 

Они готовы были слушать и подпевать ей ещё и ещё, но я видела, что Эстер уже натурально выложилась, осунулась и пора сворачиваться. 

Я предложила ей выпить чаю хотя бы с печеньками — ни до, ни после выступления она не пила и не ела ничего. 

Она подумала и сказала:

— Знаешь, а я бы поела чего-нибудь посерьёзнее, у тебя сэндвича нету? 

Я чуть не расплакалась от счастья, что хоть как-то могу её отблагодарить, и мы с мужем немедля усадили её в машину и повезли на перекрёсток Пат в фалафельную с гордой вывеской «Шмулик — Царь Фалафеля!», где убедительно попросили порцию «спешиал» для ВИП-персоны. 

Пока она, болтая ножками, ждала своей порции, мы успели немножко поболтать, но рассказывала она о себе ровно столько, сколько считала нужным, игнорируя вопросы, на которые не желала отвечать.

Неожиданно без единого моего вопроса сама рассказала о бывшем муже. Он был ужжжасно, невероятно красив — статный, высокий, с волосами, цвета пшеницы и немыслимо голубыми глазами — «navy blue» — никогда-никогда за таких нельзя выходить замуж!

— Он меня бил, представляешь, — сказала она изумлённо, — я бежала от него зимой, в одном платье, с маленьким на руках — а мы жили в Виннипеге, ты знаешь, что такое зима в Виннипеге? 

Тут рядом кто-то шумно шмыгнул носом, и я увидела, что рядом с нами безмолвно стоит царь-Шмулик с ВИП-порцией фалафеля. 

Эстер чинно поблагодарила и, с аппетитом жуя фалафель, как ни в чём не бывало, сменила тему: 

— Ну-ка, вытащи моего фламинго  и восхитись немедленно его длинными розовыми ногами!  Знаешь, сколько я намучилась, пока подобрала ткань для этих ног? Всё, что вижу — такое... ненастоящее, фальшивое... А мне очень важен цвет — я не могу абы как, если кукла не такая, как я вижу — она неживая и всё!
И вот оказалась я как-то возле Тель-Авивской Таханы Мерказит — у меня там было выступление у совсем каких-то бедных детей, меня оттуда смогли довезти только до автостанции — и вижу вдруг красивую такую большую женщину (она руками обрисовала рост, грудь и попу), почти без юбки, зато в розовых колготках — точно такого цвета, как мне надо! Я — бегом за ней: 

— Мэм, — кричу, — подождите, мэм, у меня ноги не такие длинные, как у вас, я не поспеваю, мне только спросить: где вы купили такие прекрасные колготки? такой чудный-чудный цвет!
Она, знаешь ли, оказалась очень милой дамой, только плохо понимала на иврите, она говорила по-русски, по-моему. Но я ей показала пару кукол и сыграла на скрипочке «Катюшу», я знаю по-русски «карашо» и «спасиба», и она была так любезна, что отвела меня в один странный магазинчик с замазанными витринами.
И продавцы там были очень милы, только не очень одеты, в каких-то кожаных трусиках — может от жары, там не было кондиционера — но они искали-искали и нашли мне колготки точно такого цвета, и даже дали две пары по цене одной!
И теперь у меня есть мой милый фламинго!

За нашей спиной опять хлюпнули носом. Я оглянулась — там стоял Шмулик с подносом, а на подносе — три чашки кофе-боц и три бутылочки колы.

— Мы не заказывали... — возмутилась было я. 

— За счёт заведения! — торжественно раскланялся Шмулик, — для дорогой гостьи!

— Ты её знаешь? — спросила я шёпотом, когда расплачивалась у кассы.

— Первый раз вижу, — вздохнул фалафельный царь, — но праведница же — издалека видать, разве нет?

Да, чуть не забыла — всех, кто в теме,  с праздником Шавуот!

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened