chipka_ne

Непоездка в Китай

А я ведь подумывала о том, чтобы съездить в Китай в этом мае. Правда, для этого понадобилось бы передвинуть две рабочие поездки — вряд ли это бы получилось. А потом настало 12 марта и вообще все поездки стали неактуальны. 

Задуматься о Китае меня заставило одно письмо. Летом в Москве случилось мне разговориться с коллегой из Владивостока, и она, между делом, обмолвилась, что часто бывает в Китае. Конкретно — в Даляне, там, где после войны несколько лет прожили мои родители. Мама его всегда, по старой памяти называла по-русски: Дальний. 

Там в 1947-м родился мой старший брат. А за год до этого родители похоронили там своего первенца — девятимесячного Витю. 

В том возрасте, когда я уже была достаточно взрослой, чтобы слушать мамины рассказы о Китае, русский с китайцем уже плавно переставали быть «братьями навек», Великий Кормчий насмерть обиделся за скатывание Большого Брата в пучину ревизионизма, а потом и вовсе настала культурная революция, а за ней — полный развод и тумбочка (посольства, правда, по обе стороны границы пока держались). 

Для мамы это означало прежде всего невозможность съездить на могилу сыночка и страх того, что русское кладбище вообще могут разрушить — иди знай, что в следующий раз не глянется хунвэйбинам. 

Поэтому для себя лично одним из немногочисленных преимуществ перестройки мама считала нормализацию отношений с Китаем. Несколько раз она безответно писала в китайское посольство в попытках найти информацию о кладбище в Даляне, несколько раз пыталась найти возможность примкнуть к какой-то туристической группе, но Далянь в число популярных маршрутов не входил, и на определённом этапе она эти попытки бросила. 

И вот в начале этого года я получила весточку от моей случайной дальневосточной знакомой. Могила моего брата на русском кладбище в Порт-Артуре цела — 3-й ряд, 8-е место. Мальчик Витя. Родился 13 августа 1945 года. Умер 17 мая 1946 года. 

В мае можно было присоединиться к группе студентов и преподавателей, едущих в Далянь. Не случилось, что делать. 

Первую годовщину Победы мои родители-фронтовики как-то не заметили. Мама к тому времени уже несколько недель неотлучно сидела при больном ребёнке, а папа, приходя с работы, гнал её спать и заступал на ночное дежурство у кроватки. 

Собственно, и первый День Победы как-то прошёл мимо них. Потому что демобилизовали в 1945-м только маму, да и то по беременности, а папу отправили на Дальний Восток громить Квантунскую армию. В действующей армии он провёл в общей сложности 8 лет — с 1938 по 1946, с финской по японскую. Без единого отпуска — ну, так вышло, каждый раз перед обещанным отпуском родина опять звала его в сторону прямо противоположную. Ну и плюс служба в Китае, куда его уже после окончания войны направили в качестве военспеца в добровольно-принудительном порядке. 

Но перед отправкой на войну с Японией отпуск всё-таки дали — чтобы повидаться разок с родителями и заодно сопроводить молодую жену.

Папа твёрдо решил привезти маму к своим. Как его там, на Звенигородщине, в селе Княжа ждали — передать невозможно. Он ведь был младшенький, красавчик-«мазунчик», синеглазый, чернокудрый, княжич-королевич. Болел в детстве ужасно, в восемь лет отнялись ноги, родители его год на руках носили. Перед Голодомором мудрая моя бабушка, успевшая разогнать из села всех старших детей  (папа был восьмым, последышем):  «тікайте з села, тут життя не буде!», догадалась завербоваться вместе с мужем на стройку под Харьков, а было ей тогда, на минуточку крепко под шестьдесят. Заколотила со слезами просторную хату, продала за бесценок скотину и уехала с мужем и двенадцатилетним сыном в жуткий, почти лагерный общий барак, перегороженный занавесочками: кирпичи класть и цемент месить. Но там  давали рабочие продуктовые карточки. Там был хлеб. И там была школа для ее ненаглядного. 

Папа закончил семилетку с запозданием, зато с отличием, и в 35-м получил направление в Харьковский техникум связи — только тогда бабушка успокоилась, не стала продлевать договор, бросила ненавистную стройку и вернулась на иссохшую землю, в вымершую, опустевшую родную Княжу — почти в шестьдесят начинать жизнь заново. Сама она без села и без земли своей жизни не мыслила. 

Встретили после войны драгоценного сына с молодой женой в Княже воистину по-княжески. Хату, «як на Паску» выбелили и расписали мальвами. Перины на новомодной пружинной кровати взбили до потолка. Пол земляной чисто выскребли с аиром и полынью и застелили половиками, только что не накрахмаленными. 

Бабушка Настя вообще-то славилась суровым нравом, все данные для того, чтобы стать образцовой язвой-свекрухой, у неё были, но — не для младшенького. Выбор сына для неё обсуждению не подлежал, на невестку она смотрела его глазами и любила заранее — и её и будущего внука. Тем более, что сын вскоре должен был уехать, опять на войну, опять в неизвестность, и маленькая, как девочка-подросток, «невісточка» оставалась как бы «за него».

Мама, абсолютно не привыкшая к тому, чтобы с неё пылинки сдували, терялась и пугалась — никогда в жизни не взбивали для неё перины, не сажали на почётное место, не подкладывали лучший кусочек, не причитали: «не бігай, не нахиляйся, важкого до рук не бери, бережи дитинку!» — ей всё казалось, что её не за ту принимают... 

Она впервые в жизни высыпалась на удобной постели и вволю. Впервые ела не «что дают» а «чого, доню, сьогодні хочеш? вареничків? з сиром чи з картопелькою?». Впервые не чувствовала себя виноватой оттого, что огород не прополот, и корова не доена. 

Но... За месяц до родов она всё-таки засобиралась к себе в деревню. Тогда свекровь впервые на неё обиделась. Целый день не разговаривала. Но перед отъездом переломила себя, помогла собраться, проводила, обняла на прощанье, всплакнула и сказала:

— Звісно — в рідної мами краще... свекруха хоч тобі ноги буде мити тай воду пити, то все ж не мама... 

Видела свекровь невестку в последний раз. И знала бы, бедная, насколько она ошибалась насчет родной мамы. 

В родной деревне на Владимирщине «невісточку» ждала привычная с детства феерическая,  свистящая нищета, чёрные закопчёные стены и набитые прелой соломой тюфяки.  Старший брат Осип, так же, как папа, не вернулся ещё с войны, продолжая освобождать то ли Венгрию, то ли Румынию, то ли братьев-славян, овдовевшая ещё до войны тётя Надежда тянула из последних сил троих сыновей, бедный мой добродушный, но чудовищно безалаберный и безответственный неудачник-дед, как обычно, от решения насущных проблем устранился —  от работы в кохозе отлынивал, твёрдо усвоив, что от сумы да от тюрьмы всё одно не спасёшься, коль уж  суждено, а надрываться в системе, где «хочешь сей, а хочешь куй, всё равно получишь» сами знаете, что — какой смысл? Бабушка, смертельно, до паралича боявшаяся прогневить власть — любую — упахивалась в колхозе за двоих за пресловутые «палочки», а потом, полуживая от усталости, копошилась по хозяйству. Дед, правда, летом усердно собирал и заготавливал грибы-ягоды, иногда рыбачил, но это всё — он в принципе не способен был заниматься тем, что ему не нравилось, слова «должен» для него не существовало, увы. 

Поэтому в деревне ждали не столько дочь-фронтовичку, сколько её армейское выходное пособие. Папиным родителям помогали вставшие к тому времени на ноги горожане-дети, для маминых же стариков младшая дочь была единственной надеждой. Ну, и рабочие руки, конечно — восьмой месяц беременности — ни разу не причина отлынивать от работы, нормальная баба в поле рожает, родила, отдышалась, младенца запеленала — и вперёд, дальше снопы вязать! 

Если бы не вечный её добрый ангел, «крёстна», как она её всю жизнь звала, старшая сестра Надежда, маме, пожалуй, тоже пришлось бы рожать, если не в поле, то на огороде. 

Но Надежда её отстояла, безошибочно угадав приближение схваток, увела к себе в избу, предупредила заранее не только бабку-повитуху, но и успела сгонять старшего сынишку в Бутылицы за фельдшером. И, разумеется, не позволила в первые дни после родов вскакивать ни в огород, ни к колодцу. 

И мальчик родился здоровенький. Назвали его, разумеется, Виктором — так заранее договорились, если мальчик — Виктор, если девочка — Виктория. 

А тут и Япония капитулировала, но долгожданная папина демобилизация оказалась частичной. Его направили в Китай, на работу в «Дальэнерго», нашему свежеиспечённому союзнику на Дальнем Востоке требовалось крепить средства связи и энергетику. Направление, как вы понимаете, не обсуждалось — партия сказала «надо!». Правда пообещали, что дадут возможность приехать жене с сыном.

После нескольких месяцев неразберихи, разъездов и жизни на полуказарменном положении в стране, где всё ещё дотлевала гражданская война, папа, наконец, осел в Дальнем, получил конфискованную у японского врача виллу и разрешение вызвать к себе жену с ребёнком. 

Японского врача, Такацки-сан, кстати, с первой волной депортации в Японию не отправили — врачей в Дальнем не хватало, разрешили пока бывшему владельцу виллы остаться на первом этаже до приезда папиной семьи. Но папа, ужаснувшись количеству так им и не сосчитанных комнат, добился того, чтобы Такацки остался там жить и после того, как приехала мама.

Они очень были дружны до самой окончательной высылки японцев, но это уже отдельная история.

Мама, между тем,  переезда в Китай — страну чудес — ожидала с нетерпением, собираться ей было — только пелёночек нарезать побольше. На железных дорогах в первые послевоенные годы царили хаос и столпотворение — народ огромной страны никак не мог успокоиться и разойтись по местам: демобилизовывались, возвращались из эвакуации, искали родных, вербовались на стройки и заводы, бежали из деревень, кто только мог — поезда были переполнены, за билетами в очередях стояли сутками, счастличиками были те, кто знал волшебное слово «бронь». И мама впервые в жизни попала в число этих привилегированных счастливчиков — она была женой военспеца, отправляющейся за границу по месту жительства супруга! Более того — место ей было забронировано в мягком вагоне! Денег от её военного, как тогда говорили «аттестата» уже не осталось, но папа выслал телеграфный перевод — гораздо больше, чем требовалось на билет, его жена и долгожданный первенец должны были ехать по-королевски! 

За деньгами на почту в Бутылицы мама поехала с дедом, выпросившем на этот случай в колхозе подводу. Глянув на пачку денег в руках у дочери, он пожевал губами и вздохнул: 

— Деньжишши-то какие... Нешто всё на проезд? Тёлочку ведь можно купить — было б молочко зимой Надеждиным-то детишкам, а?

...Когда Надежда узнала, что мама почти все деньги отдала деду, то впервые в жизни закричала на неё. От отчаяния:

— Дура! Дура дурная — зачем? Нешто ты отца нашего не знаешь?

Нет, тёлочку-то дед искренне намеревался купить. И купил. Даже тёсу прикупил — крышу подправить. Но всё, как обычно, «числом поболее ценою подешевле», чтоб на пару чекушек осталось. Он упорно верил в свои коммерческие способности, ничему его жизнь не научила.

Тёс оказался гнилым и пошёл на дрова, а тёлочка — больной, только и радости, что успели заколоть и пару недель ели мясо. 

А у мамы денег осталось только на плацкарт, в котором не всегда были места — на плацкарт её бронь не распространялась. Просить у мужа ещё денег она почему-то постеснялась — в ней с рождения засел комплекс «мне — не положено».

Больше месяца с грудным ребёнком она ехала с Владимирщины во Владивосток то плацкартном, то в общем вагоне. Потом плыла на корабле. Витю она привезла в Дальний в конце февраля ослабевшим, с затяжным насморком, диареей и  какой-то непонятной сыпью. 

Через два с половиной месяца он умер от  двусторонней пневмонии — пеницилина  в городе было не достать нигде и ни за какие деньги. 

В старом тяжелом альбоме, который привезла мне в этот раз племянница осталось только несколько крошечных и малоразборчивых фотографий. 

Единственная более-менее отчётливая — это та, что до озноба пугала меня в детстве — маленький мой братик в гробу, весь в цветах и в кружевах, как ангелочек. Я эту страницу альбома всегда торопливо пропускаю. Я не выброшу её, конечно, но и показывать никому не буду. Никогда не пойму странной этой моды — фотографировать покойников. 

Несколько лет назад узнала, что полуязыческой этой традиции не чуждались и просвещённые народы — в туманном Альбионе, например, распространены были детские дагерротипы «post mortem», причём иногда умерших деток наряжали и усаживали в позах живых, тогдашним фотографам это было куда как удобно — поди ведь заставь живого ребёнка высидеть для дагерротипа хоть десяток минут неподвижно, а тут и маленький натурщик безропотен и послушен, и безутешным родителям память. 

А с живого малыша осталось только два крошечных снимка — вот эти, где папа с ним играет. 

На похоронах мама потеряла сознание. Такацки-сан, у которого всегда при себе был старомодный «докторский» саквояжик, привёл её в чувство флакончиком с нюхательной солью, щелчком пальцев подозвал рикшу, отвёз домой и сидел возле неё весь вечер, никому не позволяя войти, пока  на втором этаже шли поминки.

После поминок впустил к ней папу, церемонно поклонился и сказал: 

— Капитан, ваша супруга беременна... 

Братик Валерик родился в начале февраля 1947-го. 

Как они прожили этот год, я могу только догадываться. 

Много лет спустя, уже будучи студенткой первого курса, на зимних каникулах я как-то шумно повздорила с мамой. Я тогда почти завалила первую сессию, стипендия мне во втором семестре не светила, и строгая мама решила наказать меня за нерадивость рублём, заявив что обратно в Москву я поеду в плацкартном вагоне.

— Все наши едут в купейном, — ныла я, — мы с Валей из МВТУ уже билеты заказали с местами в одном купе, платить придётся за отмену заказа! 

— Заплатишь из своих денег! ВСЕ не сдают сессию на тройки! — отрезала мама, — И вообще — что за барство! Я — кандидат наук, и всю жизнь езжу в плацкарте, а ты...

Она не договорила, потому что в комнату вошёл папа. И закричал так, что я не поверила своим ушам: 

— Замолчи! Моя дочь поедет в купе! В спальном поедет, если нужно! Чтоб я про плацкарт больше не слышал! 

Это было так страшно, что я выскочила из квартиры — никогда папа при мне не кричал на маму! Ссорились они, конечно,  чаще мама на него ворчала, но кричать? на женщину?

Историю о маминой поездке я тогда не знала — много позже мне её рассказала тётя Надежда. 

И это история без выводов и морали — тут никто не виноват, нас там не стояло и кто мы такие, чтобы понять людей, что жили той безжалостной жизнью. 

Это мама — уже перед отъездом из Китая у ворот того самого русского кладбища в Порт-Артуре.

Надо бы туда добраться.

Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →