chipka_ne

Categories:

Народ жестоковыйный

(Начало — тут). Бабушка моего мужа вышла замуж чуть раньше, чем женила сына. Дед переехал к ней — она к тому времени уже распрощалась сердечно с многодетной узбекской хозяйкой, к которой сосватал её в своё время райжилотдел и снимала аж  две комнатушки  у корейской семьи  тихих трудяг-переселенцев, которых перед самой войной вывезли в Среднюю Азию с Дальнего Востока, как потенциальных японских шпионов.  Позже они эту половину дома у корейцев купили, а когда хозяева решили переезжать в сельскую местность, где давали участки под огороды, то и весь дом выкупили. Но до этого было ещё далеко, а пока две пары молодожёнов ютились в двух комнатках, в тесноте да не в обиде, благо двор большой и хозяева-соседи покладистые. 

У деда к тому времени была уже внучка — на Дальнем Востоке,  в посёлке Амурзет, куда его старший сын умчался в довоенные времена, уверовав в наш советский Израиль — Еврейскую автономную область. Но внучка родилась перед самой войной, съездить за тридевять земель к сыну новоиспеченный дедушка не успел, а к тому времени. когда он вышел из лагеря, посадили сына, фронтовика и успешного председателя колхоза — за сионизм, разумеется, так что девочку (уже девушку) Бетю дед знал только по скудной переписке.

И так получилось, что родной бабушкин внук, родившийся в их общем доме, стал родным для него тоже. 

Свекровь после родов свалилась с температурой, опять угодила в больницу, одна, ребёнка брать не разрешили, о смесях молочных тогда слыхом не слыхали, и дед сам носил к ней малыша на кормления, давая пасынку, молодому папаше, отоспаться после бессонных ночей. Он же сделал самый ценный подарок — крепкое новенькое корыто: со скобяными товарами было плохо, за любой посудой, а тем паче, тазиками вёдрами, корытами, как только что-то «выбрасывали», выстраивались очереди с драками,  а у деда будка сапожная была на базаре рядом с магазином, так что успел поймать дефицитный товар. В этом же корыте, насухо вытертом после купания, младенца и спать укладывали, подстелив сложенную вчетверо курпачу.  

Муж мой деда звал не иначе, как «Мэлех» — царь. 

В Янгиюле тогда стихийно сложился такой филиал еврейского местечка — к бабушкиному дому сами собой как-то прибились все потерянные и одинокие еврейские старики. Там собирался миньян по субботам и праздникам, туда, почти вплоть до середины 60-х приходил перед большими праздниками резник, и ему несли на убой птицу — муж мой до сих пор это помнит. 

Бабушка во время субботней молитвы усаживалась перед калиткой на завалинке «на всякий случай — постеречь, а то мало ли...»  и таинственным шёпотом растолковывала узбекским соседкам:

— Дедушка пошёл ув синагогу. Ув мечеть, если по-вашему... 

Это «ув мечеть, если по-вашему» у нас давно стало семейным мемом, доехавшим до Израиля. 

На самом деле остерегаться там было нечего — народ вокруг был породы «сами такие»: уже упомянутые мною корейцы, крымские татары, ссыльные немцы, молившиеся вместе с жестоковыйными русскими баптистами, сосланными «за веру», в ближайших соседях жила раскулаченная украинская семья — впрочем, о филиале Вавилона в послевоенном Узбекистане и без меня достаточно написано. 

Кстати, именно благодаря русским баптистам муж мой впервые прочел русский перевод Библии — до этого Библию переводил ему с иврита переплётчик Лейбеле — один из тех невероятно колоритных шолом-алейхемовских персонажей, что постоянно тусовались (и столовались) у бабушки, всех голодных привечавшей. 

Бабушка как-то перехватила возвращавшуюся с воскресного молитвенного собрания соседку-баптистку и пожаловалась, что вот ребёнок интересуется, а еврейскому языку учить его некому, и почитать по-русски негде. На следующий день ей принесли Ветхий Завет в русском переводе, только попросив листать чистыми руками, лихим людям не показывать и не терять. Когда вернуть? Когда получится — лишь бы читал внимательно. То, что никто никуда о запрещённой литературе не донесёт, в том микромире как бы само собой подразумевалось. 

Маленького переплётчика Лейбеле я ещё застала в живых — в 1977, когда приехала знакомиться с семьёй мужа ещё в Янгиюль. Он всё так же  столовался у бабушки, и его привечали, принимали и кормили, хотя знали, что у него была открытая форма туберкулёза, и бабушка держала для него отдельную посуду, которую постоянно ошпаривала. Но усаживали гостя вместе со всеми, за общий стол. 

А еврейская жизнь в райцентре к тому времени тихо умерла уже вместе в умершими или переехавшими поближе к детям стариками. Дед после 75-ти лет больше не сапожничал, работал на кладбище в Ташкенте, была там такая сторожка  на еврейском участке огромного кладбища, где сидели последние из могикан, еврейские старики, помнящие, как надо еврея хоронить по-людски. 

А молились в ашкеназской синагоге в Ташкенте, хотя там миньян не всегда собирался, разве что на Йом Кипур. Поэтому в пятницу-субботу дед ночевал у нас или у младшей внучки, а потом они с бабушкой и вовсе стали жить у нас по нескольку месяцев, тем более, что у бабушки после смерти единственного сына деменция, усугубленная депрессией, начала развиваться по нарастающей. 

До синагоги ни от нас, с Беш-Агача, ни с Чиланзара, где жил дедов сын,  пешком добраться было невозможно, и дед ездил туда на троллейбусе. Галахические правила он сам себе устанавливал, как тот ребе из анекдота («а я никого не спрашиваю!»). 

В субботу, садясь в троллейбус, он первым долгом сурово спрашивал у водителя: «Аид?» — и получив отрицательный ответ, величественно усаживался на переднее сиденье. Кошелёк в этот день с собой не брал, а ежели случался некстати на свою же беду контролёр, стучал палкой и отвечал высокомерно:

— Я твоей мелихе и так уже заплатил больше, чем надо! 

И контролёры ташкентские — особая порода свинцовомордых прямоходящих — тушевались и сникали, не было случая, чтобы кто-то рискнул, возразить старцу, глядящему царём иудейским.

В субботу после утренней молитвы и кидуша дед неукоснительно объезжал родню и знакомых, а потом возвращался к нам на поздний обед.

Меня он, кстати, в качестве невесты любимого внука поначалу принял в штыки, и я думаю дело было не в национальности, а в обычной ревности, сродни родительской, он бы и чистокровную еврейку встретил точно так же. 

Зато потом мы сдружились, и обедать в субботу он приезжал только к нам, почему-то считая, что у меня вкуснее, хотя родная его внучка была кулинарка — куда там мне! Но дед был на удивление неприхотлив, угодить ему было легче лёгкого. После того, как умер последний резник, он ел в основном молочное и рыбу. Любил, например, такие непонятные для взрослого человека вещи, как манная каша и молочный суп с вермишелью. Любил пенки от кипяченого молока — брррр! 

А в субботу я варила ему картошку и чистила селёдку — это было его субботнее гурмэ. У меня, ненавидящей готовку, почему-то легко получалось разделывать селёдку и делать филейку без костей — деда это приводило в полный восторг. И картошка — не пюре ни в коем случае, а просто разварная картошка с солидным куском сливочного масла и крупной серой солью, поданной отдельно. И стопочка водки само собой — всё! 

Помню был однажды случай, когда он попросил на обед суп «шоб без мяса». А мне как раз пришла от мамы посылочка с отборными сушёными грибами — вот уж я решила щегольнуть! — грибной суп был одним из немногих блюд, которые у меня получались с закрытыми глазами. 

Одного не учла — грибы были не привычные киверецкие, а из любомльских лесов, с чистой песчаной почвы — и промывать их нужно было тщательнее обычного. 

И, как назло, в тот день к обеду приехала свекровь. Я, предвкушая кулинарный триумф, подала на стол благоухающую кастрюлю. Каймачок для заправки приготовила, зелень нарезала, всё по науке. Свекровь молча попробовала, отложила ложку и сказала мрачно:

— Суп с песком! 

(Чистая правда, я потом проверила и убедилась).

Но дед продолжал хлебать суп, как ни в чём не бывало, а свекрови сказал наставительно: 

— Иде тут песок? То соль такая, крупная, как я люблю, шоб на зубах хрустела. А ну, досыпь-но мине, мэйделе, ещё — золото, а не суп!

А на десерт деду ничего не нужно было, кроме чая с сахаром вприкуску. Пить чай по-местному из пиалок он так и не научился, для него мы держали стакан с подстаканником и чай должен был быть горячим — крутой кипяток, чуть остынет — дед пить не станет, отодвинет и пробурчит любимую шутку:

— Лучше я воды попью тай до печки притулюсь, живот погрею...

И сахар должен был быть развесной, кусковый, а не быстрорастворимый рафинад, и колол его дед сам не щипчиками какими-нибудь дамскими, а ножом-тесаком, похожим на мясницкий. На наше счастье этот развесной сероватый, неровно наколотый сахар особой популярностью даже в годы дефицита не пользовался, и я его специально для деда покупала килограмма по два, не меньше. 

В 70-е годы дед достал, наконец, и подарил любимому внуку Пятикнижие с комментариями Раши и молитвенник с русским переводом — вот тогда я впервые и прочла библейские тексты не в перессказах Косидовского и Таксиля. И мне  написанный с «ятями» старинный перевод Штейнберга до сей поры милее: 

«Но земля была пуста и нестройна, и тьма надъ бездною, а дух Божій парилъ над водою...»

Дети наши его уже здесь в школу таскали и по нему учились читать «ктав Раши». 

А уж молитвенник! Все эти «бенедикціи», «утреня будней», «не боюсь миріадъ народа, кругомъ обступившихъ меня» — кто сейчас помнит этот язык — чтобы так говорить надо и жить и чувствовать иначе. 

Муж до сей поры по нему молится. А сейчас, когда синагога закрыта, то и Тору дома читает по «Пятикнижію».

Тут можно было бы обмануть доверчивого читателя, написав, что книги — дедовы-прадедовы, с раньшего времени, и поди проверь, но врать нехорошо — это не оригиналы, а репринты, привезённые в 70-е контрабандой в подарок аж «с самой Америки».  

Лет до шестидесяти с лишним дед курил, как паровоз. Свекровь со смехом вспоминала, как он сидел в своей сапожной будке, лихо орудуя молотком — в одном углу рта зажаты сапожные гвоздики, а в другом — неизменная папироса. А бросил курить в один момент. В кои-то веки раз выбрался с бабушкой на курорт, гулял вместе с ней, принарядившейся, по вечерней набережной, попыхивая папироской, и вдруг жутко закашлялся, да так, что ни них оглядываться начали. И кое-как прокашлявшись, сказал в сердцах:

— Через эту хадость промэнад портить! Та тьху на них! — выбросил почти целую пачку в урну и — как отрезало! 

Кстати, мужу моему именно вот этот рассказ в своё время помог бросить курить — не по науке, постепенно, а вот так вот: решил и бросил! В один день.

Дед жутко не любил болеть. Не «не болел» — а именно не любил болеть, то есть, игнорировал наличие болезней. Муж иногда мерил ему дома давление и приходил в ужас:

— Мелэх, ты почему к врачу не пойдёшь! 

— А нашо? — парировал дед, — шоб мине сказали, шо я больной? Так я и без очереди то знаю. 

Жуткая гипертония, сердечная недостаточность, старческая катаракта, которую он наотрез отказался оперировать («чи я здурэл — очи резать!»),  ноющие на любую погоду суставы и постоянные приступы мигрени после перенесённого в 1976-м сотрясения мозга. 

 При этом ходил напролом со своей неизменной палкой чуть ли не наощупь по проторенным маршрутам, читал с лупой до последнего дня, мелкие простуды и температуру ниже 39-ти высокомерно игнорировал, и за двадцать лет считанные разы пропустил свои поездки на кладбище. 

Внук бывало чуть ли не умолял его, увидев, как дед с утра раскачивается, сжав виски, над стаканом своего крутого кипятка — верный признак мигрени:

— Мелэх, останься дома, тебе полежать надо и компресс с уксусом!

— Удумал, — бурчал дед, ворочая во рту каменный кусок сахара, — а если старый аид умрёт — хто похоронит? Хто обмоет, как надо, хто помолится?

— Ты ж там не один! Биньёмин придёт — похоронит.

— Биньёмин! — вскидывался дед, — а! Шмаркач, мальчишка — шо он умеет! Покойник за такие похороны з могилы вскочит!

(«Шмаркач» Биньёмин был аж на три года моложе деда, вы ж понимаете). 

...Дед самую малость не дожил до 95-ти. На три года пережил бабушку, которая была значительно моложе его. На работу свою кладбищенскую не ездил только три месяца перед смертью, когда слёг с воспалением лёгких. 

Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →