chipka_ne

Categories:

Маленькая греческая княгиня

Я не умею писать отчёты о путешествиях. Я такой кайф от них ловлю в процессе, что как-то ленюсь формулировать. 

Вот фотографировать с тех пор, как появились смартфоны, люблю, но для личного пользования. Уже говорила об этом, но повторюсь — ну, что толку размещать в блоге очередную фотачьку какой-нибудь Эйфелевой башни, заснятую рученьками очумелыми — нешто читатель той башни во всех ракурсах не видал, её иной раз даже в «Клубе кинопутешествий показывали»! 

Или очередной раз порассуждать за Джоконду — ах, дескать, дымка, ах, улыбка, ай — люблю-нимагу! — да её каждый третий любит-обожает-не может терпеть, но стесняется признаться

Можно, конечно, щегольнуть познаниями в истории искусств, но тут же набегут знатоки похлеще, залезут в Википедию, уличат и обличат, а то и обидятся, что «оне образованность свою хочут показать и завсегда говорят непонятное» — нафик-нафик — читайте лучше блог Софьи Багдасаровой и будет вам щастье! (Реклама не проплачена). 

Так что, господа, дыбры, праздные разговоры и душещипательные истории — наше всё, я предупредила.

Я вот, например, люблю маленькие музейчики в провинциальных городках. Потому что любой экспонат там — штучный и есть время рассмотреть, прочитать, обойти со всех сторон, подумать и запомнить. 

Правда, если вы греку скажете, что Волос, второй по величине город Греции — провинция, то грек обидится, пожалуй. И археологический музей там ого-го! — один из старейших в Греции. Но не Лувр, ни разу не Лувр. Капризный российский турист в отзывах снисходительно роняет: 

«Скорее, дань моде, чем реальный музей. Ведь в любой, уважающей себя деревне можно найти несколько предметов старины и собрать их в одном помещении. Будет время - загляните. Специально приезжать нет необходимости»

«Зайти можно, если до этого вы мало были в греческих музеях, а так экспозиция довольно стандартная»

...У нас была чудная-чудная гид по имени Элефтерия. Красоты неописуемой, в струящемся хитоне с открытыми плечами и убедительно беременная. Может, и стандартная — что ж,  хорошие у греков стандарты. 

Есть там коллекция надгробий послеалександровской эпохи. Я, увидев издалека остатки настоящего скелета, решила, что не стоит их слишком внимательно разглядывать, не люблю я когда человеческие останки под стекло помещают, и собралась было уже идти к безобидным вазочкам геометрического стиля, но хорошо, что Элефтерия меня остановила. 

Это надгробие было совсем маленьким. Стояло внизу и в глаза не бросалось — без гида и не остановишься. 

На нём сохранилась часть картины — в цвете, хоть и потускневшем. Половина пропала, но на оставшейся половине всё отчётливо видно, если присмотреться.

Здесь целая повесть — присмотритесь, вам видно? Согласна, разобрать трудно, придётся прочесть эпитафию, которая сохранилась целиком и переведена для посетителей на английский: 

The Fates unfolded sorrowful thread from their spindle for Hediste when newly-wed faced the pains of childbirth. Miserable, because it was not to embrace her child neither to moisten her infant's lips with her breasts. As soon as the baby saw the light of the sun, the fortune fell jn this two, with cruelty, and drew them in one tomb, both mother and child. 

А я в неописуемой наглости своей, осторожно позволила себе перевести это на русский. Гекзаметром любимым, уж простите, он тут сам просится:

Скорбную нить свили Парки Хедисте несчастной,   
тяжкие роды постигли жену молодую. 

Не суждено было ей ни обнять дорого младенца,   
ни даже губки смочить молоком материнским. 

Только лишь солнечный свет увидало дитя на мгновенье,   
тотчас жестокая доля обоих сгубила.

Больше никто разлучить их не сможет вовеки –   
мать и дитя упокоились рядом в могиле. 

Теперь видите? Юная роженица в постели, которая стала её смертным ложем, у изголовья — акушерка с чем-то маленьким и красным в руках, у ног роженицы — молодой муж, ещё ничего не понимающий (это должен был быть их первенец), и ещё какая-то женская фигура смутно виднеется у порога — это единственное надгробие, которое не расписывает красочно добродетели усопшей, а просто рассказывает историю — историю жизни, любви, судьбы и смерти. 

Элефтерия пересказывает, объясняет (в который раз? какой по счёту группе?) и вздыхает, деликатно промокая точёный носик. Третий век до нашей эры. Какое неутешное горе. Какие прекрасные лица. 

И мы вздыхаем. Каждый о своём:

...Она видела мужа, но не понимала значения его появления теперь перед нею. Князь Андрей обошел диван и в лоб поцеловал ее.

— Душенька моя! — сказал он слово, которое никогда не говорил ей. — Бог милостив... Она вопросительно, детски укоризненно посмотрела на него.

«Я от тебя ждала помощи, и ничего, ничего, и ты тоже!» — сказали ее глаза. Она не удивилась, что он приехал; она не поняла того, что он приехал. Его приезд не имел никакого отношения до ее страданий и облегчения их. 

Жалкие, беспомощно-животные стоны слышались из-за двери. Князь Андрей встал, подошел к двери и хотел отворить ее. Дверь держал кто-то.

— Нельзя, нельзя! — проговорил оттуда испуганный голос. Он стал ходить по комнате. Крики замолкли, еще прошло несколько секунд. Вдруг страшный крик — не ее крик — она не могла так кричать — раздался в соседней комнате. Князь Андрей подбежал к ее двери; крик замолк, но послышался другой крик, крик ребенка.

«Зачем принесли туда ребенка? — подумал в первую секунду князь Андрей. — Ребенок? Какой?.. Зачем там ребенок? Или это родился ребенок?»

Когда он вдруг понял все радостное значение этого крика, слезы задушили его, и он, облокотившись обеими руками на подоконник, всхлипывая, заплакал, как плачут дети. Дверь отворилась. Доктор, с засученными рукавами рубашки, без сюртука, бледный и с трясущейся челюстью, вышел из комнаты. Князь Андрей обратился к нему, но доктор растерянно взглянул на него и, ни слова не сказав, прошел мимо. Женщина выбежала и, увидав князя Андрея, замялась на пороге. Он вошел в комнату жены. Она мертвая лежала в том же положении, в котором он видел ее пять минут тому назад, и то же выражение, несмотря на остановившиеся глаза и на бледность щек, было на этом прелестном детском робком личике с губкой, покрытой черными волосиками.

«Я вас всех любила и никому дурного не делала, и что вы со мной сделали? Ах, что вы со мной сделали?» — говорило ее прелестное, жалкое мертвое лицо. В углу комнаты хрюкнуло и пискнуло что-то маленькое, красное в белых трясущихся руках Марьи Богдановны...

На невозможно милом лице юной гречанки наверняка был такой же пушок на верхней губке, как у маленькой княгини. Вот только «что-то маленькое и красное» в руках древнегреческой Марьи Богдановны лежало безмолвно. 

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened