chipka_ne

Category:

Четверо в "Запорожце", не считая собаки

Глянула я на календарь – опаньки, приближается славный – не знаю, как назвать – юбилей-не-юбилей – в общем, славная дата, четверть века в Израиле, 25 лет с правом переписки – но, когда ж ее, переписку, было вести, когда приходилось беспрерывно барахтаться, как та притчевая жабка в кринке с молоком, вроде уже и масло давно сбилось, а остановиться трудно. Но, как говаривал похожий на Карла Маркса сапожник: "Допустим, бороду я сбрею – а мысли, мысли-то куда девать!" – вот и начинаю потихоньку записывать, а то ахнуть не успеешь, подберётся старик Альцхаймер и ам! – мозги откусит. Пишется мне, как вы уже заметили, не очень связно и последовательно, но добрые мои читатели выдали мне на это индульгенцию, очень уместно процитировав Окуджаву: "Каждый пишет, как он дышит…"  
Вот предыдущие посты, например, навеяли на меня воспоминания о городе Ташкенте, в коем прожила я целых 15 лет, отправившись туда, как жена декабриста, вслед за любимым мужем. Тут я должна выдать еще одну страшную тайну, раскрытием которой я сильно рискую подорвать свой в трудах праведных добытый хлипкий авторитет в кругу новых моих виртуальных знакомых – бывших ташкентцев. Я должна признаться, что славный сей город за пятнадцать лет так и не стал для меня родным, да что говорить – лет двадцать назад, когда я была молода и горяча, я вполне могла бы написать что-нибудь вроде "ненавистный Ташкент". Нынче, набравшись с годами терпения, мудрости и осторожности, я осторожно и говорю "город, в котором я не прижилась…" Тем не менее, прижилась не прижилась, но кусок жизни там прошел, и воспоминания о той жизни – это, к счастью, не только Бабанна и прочие чудища-стращилища, но и много всякого всего разного…  
И поскольку Бабанна кого хошь вгонит в депрессию – давайте поговорим о чём-нибудь хорошем, например, о собаках…
 

У всех нас разные воспоминания о лихих 90-х. Для меня это были годы жизни в немыслимом каком-то театре абсурда, которому трудно подобрать другое определение, кроме гениального кундеровского "невыносимая лёгкость бытия". С одной стороны – уже началось по всему "нерушимому" обострение великой дружбы народов, начавшееся с погромов в Сумгаите и докатившееся до солнечного Узбекистана Ферганскими и Ошскими событиями. Об обществе "Память" – это где-то далеко, в Москве - мы пока только в газетах читали, но и в самом Ташкенте – "столице дружбы и тепла" – даже самые наивные из нас ясно чувствовали смрадное дыхание так долго дремавшего, но наконец-то разбуженного насилия. С другой стороны, для нашей семьи это были самые материально благополучные годы жизни на окраине империи, когда мы, не воруя и не торгуя, стали вдруг зарабатывать не шальные, но вполне вменяемые деньги, да еще на любимой работе. Те, кто не уехал сразу из Ташкента в конце 80-х, когда упал железный занавес, помнят, наверное, что на эти безумные годы пришёлся едва ли не самый яркий на нашей памяти расцвет культурной жизни в городе – мы не успевали следить за всеми премьерами, презентациями, фестивалями еще и потому, что часть этих мероприятий сами же и проводили – пир во время чумы. У меня, да и у мужа иногда, были заняты практически все вечера, не всегда можно было таскать детей с собой, на телохранителей для них мы все-таки зарабатывали недостаточно – и решено было завести нормальную сторожевую собаку. Не то, чтобы до этого мы без собаки обходились – во-первых, жило у нас в доме уже несколько лет неопознанной породы существо, отзывавшееся на кличку Тутси, крепко дружившее с лохматым котом по фамилии Лоханкин (он к нам когда-то сам "пришел навеки поселиться"). Во-вторых, во дворе постоянно тусовались какие-то приживалы-подобранцы - Тюльки, Дружки, Рыжики, всех и не упомнишь, потому что судьба так решила, что мне за всю жизнь ни разу нечаянный гривенник на дороге не попался, а вот, что касается всех собачьих сирот-беспризорников, глазастеньких и блохастеньких, то их кто-то словно по заказу регулярно разбрасывал под моим забором. К сожалению, все они были существами хоть и брехливыми, но безобидными и в качестве сторожевых собак не годились. И одну из первых, полученных мужем премий (как сейчас помню – 300 рублей) решено было на это дело потратить. 

За неделю до того, как деньги были получены, мы со старшей дочерью отправились на разведку на Тезиковку, на птичий рынок (кстати, почему все зоорынки называются птичьими?) – оценить спрос и предложение. Муж, собственно, уже выбрал заочно породу – или немецкую или среднеазиатскую овчарку – породы не то, чтобы нами очень любимые, но надёжные, к чужим недоверчивые и без чувства юмора. Мы искали не щенка (времени нет воспитывать), а подросшую собаку – во времена уже начавшегося великого переселения народов многие продавали взрослых собак. Выбор на Тезиковке был, а если не гоняться за супер родословными, то и о цене можно было договориться. Одна беда – собака – это все-таки не механическое охранное устройство, а будущий член семьи, а нам ни одна из подходящих по параметрам и по цене овчарок не нравилась, хоть тресни!
И вдруг дочка тихо ахнула:

- Мама, смотри какой доберман!

Я оглянулась. То, что я увидела, не поддается описанию. Строго говоря, его внешность вся состояла из мелких недостатков: слишком рослый, слишком широкогрудый, морда тяжеловата, уши неправильно подрезаны – ушные раковины чуть великоваты – но все вместе составляло то, что иначе, как совершенством назвать нельзя. Серьезно, где бы мы потом с ним не бывали, ни один настоящий собачник не мог пройти мимо него, не оглянувшись и не восхитившись. Я сразу одёрнула дочку, сказав, что у нас на такую собаку денег не хватит. 

- Ну мама, ну хоть спросим! Ну хоть посмотрим!

Ну что ж, отчего бы не посмотреть… но тут оказалось, что смотреть на него невозможно. Красавец-пёс стоял, как изваяние, в классической выставочной стойке, ни на кого не глядя, и на лице у него (на лице! на лице!), читалось такое невыразимое страдание и стыд, что мы себя почувствовали грязными белыми рабовладельцами на невольничьем рынке, отвернулись и ушли, не сговариваясь, забыв посмотреть рыбок и хомячков. 

На следующей неделе мы поехали на птичий рынок снова – я рассказала мужу о присмотренном мной желтоглазом, годовалом азиате без родословной — пёсик мрачноватый, но уравновешенный, обученный базовым командам, вырос в доме, полном детей – парнишка, который его продавал, просил недорого и обещал помочь, если надо, в дрессировке.
О добермане же мы с дочкой постарались забыть. 

В следующее воскресенье приехали, потолкались, поглядели, приценились, нашли давешнего парня с желтоглазым приземистым кобельком-азиатом, обсудили все особенности его характера, поторговались, начали обмениваться телефонами, уже чуть за деньгами не полезли, как вдруг: 

- Мама! ЕГО снова привели!

Муж мой пошёл к доберману, как заворожённый – естественно, "только спросить". Его хозяин тоже отличался от других продавцов – доберману было стыдно продаваться, парню было стыдно продавать – на некоторых потенциальных покупателей он просто огрызался, на простой вопрос "сколько?" иногда отвечал со злостью "у тебя столько нету!" Но мужу моему он ответил. Благодаря дочке. 

- Я вашу девочку на той неделе заметил – как она на Юнга смотрела.

Тут мы и узнали не только имя, но и всю историю этого немыслимого красавца. Первым его хозяином был немец (доберман же! кому, как не немцу его держать!). Куда делся немец – в Германию, вестимо, а в фатерлянде новых репатриантов с собаками не очень привечали, в общежитие не селили, хлопотно, извини, братец Юнг – добермана продали еврею. Куда делся еврей – в Израиль, вестимо. Нет, добермана он собирался везти с собой – его в Тель-Авиве ждала родня и съёмная квартира и тамошние разбирающиеся люди растолковали ему, что на породистой собаке в Земле Обетованной можно очень даже заработать – с кобелем даже легче, чем с сукой – знай, води на вязку да денежки греби. Но тут оказалось, что чинный ташкентский немец еврея облапошил – да, у Юнга была роскошная родословная, почище, чем у иных новоявленных графьёв, только еврей не обратил внимания на то, что на бланке  родословной стоял штампик "племенной брак" – у этого прекраснейшего и благороднейшего из доберманов не хватало одного переднего зуба-резца – недостаток никак на красоту и интеллект не влияющий, но… не допускающий собаку к племенному разведению. Так что снова – помянув крепкими русскими словами немца-перца-колбасу – еврей отбыл в Израиль, а Юнга оставили в Ташкенте знакомцу-студенту. Бесплатно. Пропитание бесплатного добермана благополучно обходилось студенту примерно в полторы стипендии, к тому же когда незарегистрированного жильца обнаружила комендантша общежития, то интеллигентность и чистоплотность благородного животного на нее впечатления не произвели – "не положено, а не нравится – катись вместе с кобелём, у нас на места в общежитии желающих много". Вот и пришли они на Тезиковку – найти, наконец, дом для Юнга, да и с долгами расплатиться…
У нас было с собой триста премиальных и еще пятьдесят по карманам, хотел студент за Юнга пятьсот,  но, увидев, как мои дочери начали вытряхивать из своих кошелёчков накопленные на рыбок-хомячков рублики, махнул рукой и отдал нам его со всем приданым – запасным ошейником, намордником и миской на штативе. Мы очень боялись, что пёс, знающий цену людскому предательству, за нами не пойдёт, взяли у студента адрес на всякий случай, но Юнг пошёл за моим мужем, ни разу не оглянувшись на рынок, где он пережил самый большой стыд в своей жизни. Оставшихся денег нам хватило на то, чтобы поймать частника, и я до сих пор не понимаю, как мы с девочками и огромной собакой втиснулись на заднее сиденье "Запорожца" – доберман сложился чуть ли не вчетверо – он очень хотел домой. Три года спустя – только не на "Запорожце", а на "ИЛ-86" – мы в том же составе приехали в Израиль.
 

Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →