Categories:

Клуб свободных людей

Завела недавно новую френдессу hohkeppel и влюбилась не на шутку. Обожаю людей, которые умеют то, что не умею я — рисовать, например — вот уж чему завидую, тому завидую. 

В иерусалимском трамвае, например, был бы прикуп умела б я рисовать —  каждый день бы с альбомом выходила. Так-то в открытую фотографировать нельзя, а вот рисовать — та на здоровьичко!

Вот, кто умеет, тот и рисует, находя колоритных персонажей в самых неожиданных местах. Например, в очереди в женский туалет — очень удобно таращиться и придумывать к каждой фигуре истории. 

Мне, по правде говоря, в очередях в это жизненно необходимое заведение стоять приходится нечасто, и я не сразу не сообразила, где можно историй надергать, как вдруг вспомнила — мой бассейн!

Бассейн числится при гостинице, он небольшой (18 метров) и не очень презентабельный. Но зато — недорогой и работает с 6 утра до 10 вечера. Для меня — так вообще идеальный, потому что расположен в пяти минутах ходьбы от конечной остановки моего автобуса. В учебном году, когда начинаются пробки и по-любому приходится выезжать ни свет, ни заря, чтобы их проскочить — то уж лучше поплавать часок перед работой, чем психовать в пробке, выехав на час позже. К тому же там два джакузи, парная и сухая сауна, тренажерный зал, спортзал для уроков йоги и прочих фельденкрайзов — что ещё для счастья надо! Из неудобств —  тесная раздевалка и всего две туалетных кабинки. Так что вопрос — есть там кто, или как? — звучит постоянно, будем считать его отголосками очереди. Очереди из постоянных персонажей. 

Начав лет десять назад утренние походы в бассейн, я наивно полагала, что с утречка, прям к открытию я всегда буду первой и, скорее всего, единственной. Ага — щаз... Именно в эти часы бассейн прочно оккупирован мафией дщерей иерусалимских золотого возраста — на доисторической моей родине это назвали бы «группа «Здоровье». Одно неоспоримое преимущество для меня в их компании всё же есть — на фоне прекрасных дам в возрасте 75 плюс-плюс-плюс я себя чувствую юной феей. 

Большинство из них «ерушалмиёт» — уроженки страны и Иерусалима. Большинство — сефардки или восточные, так уж сложилось, может быть потому, что бассейн недорогой и беспафосный, а оздоровляющиеся дамы — все из служилой небогатой интеллигенции: воспитательницы, учительницы начальных классов, медсёстры, библиотекарши. Есть одна плечистая тётенька-полицейский по имени — хи-хи! — Адина, то есть «нежная» , есть акушерка, парочка бухгалтерш и банковских служащих. В этот бассейн они ходят уже больше двадцати лет — по-моему с тех пор, как построена гостиница. 

Я обожаю их слушать. Недавно по радио на обочине сюжета какой-то передачи уловила обрывок стихотворения, не знаю чьего:
...теперь уже никто не говорит:« упал асимон»...
Асимон — это жетончик для телефона-автомата, а «упал асимон» — это что-то вроде «дошло», «осенило», короче, пазл сложился. Так вот, они из тех, кто говорит: «упал асимон» и «газоз» — газировка, и «наалей Голда» — «ботики Голды» — мамаша Голда Меир, достигнув вершины власти, абсолютно перестала париться на предмет того, как она выглядит — и её знаменитые старушечьи ботики стали одним из фирменных знаков израильского стиля (удобно же! ног-то у меня только две — не буду я их дурацкими туфлями-лодочками терзать).

Как звучат для меня названия районов. где они жили в детстве — шхунат-а-Мааравим, шхунат-а-Бухарим, Ямин Моше, Нахлаот, Тальбие, Меа Шеарим — они помнят времена, когда ворота районов запирались на ночь на замки и выставлялась охрана, когда тьма ночная была кромешной, а луна — сообщницей разбойников-бедуинов. 

Утром в канун Дня памяти павших в бассейне почти пусто — только я прихожу, да несколько постояльцев из гостиницы. А они — все с утра на кладбище, всем есть, кого оплакивать, начиная с Войны за Независимость, нет даже раньше, с хевронского погрома — дедушку с бабушкой, отца, мужа, брата, сына, любимого племянника. У одной из них пару лет назад погиб внук в Газе, она не появлялась в бассейне месяца три, думали — не вернётся. Вернулась.  

Вдов среди них не так много, как среди «русских» бабушек аналогичного возраста, но мужей вытаскивать с собой «на спорт» удаётся немногим — все дружно жалуются на своих старых ипохондриков, которым всё бы на балконе сидеть с «нес-кафе» и газеткой (они ещё читают бумажные газеты!), а спорт для этих лодырей — это шеш-беш в фалафельной у Шмулика и футбол на плоском экране там же. Впрочем, не подумайте, «лодыри» — это мы любя, «лодыри» в этой жизни напахались-навоевались по самое не могу. Но старое воспитание («мужчина требует уход!» — как учила меня мужнина бабушка) не пропьёшь — кофе-то каждый сам себе ещё сделает, но сэндвич, салатик и полстакана свежевыжатого сока добродетельная супруга перед уходом в бассейн неукоснительно оставляет на столе под салфеточкой. 

Они уже давно не ходят на свадьбы детей — только внуков и внучек, а одна недавно отпраздновала свадьбу правнучки.

Их дружная компания  — образец боди-позитива, и ежели забрёл сюда кто из почитателей гламура, то прикройте себе глазыньки «Бурдой-Моден» или чем там ещё, и прочь, прочь отсюда —  поберегите трепетную душеньку! Потому что эти утренние иерусалимские красавицы и не думают стесняться своих животиков с многочисленными растяжками, варикозных вен и целлюлита, детей у каждой из них — четверо, как минимум, а у кого-то и шестеро-семеро, всех родили, всех вырастили, все устроены — а мы можем, наконец, заняться собой! И занимаются — с утра поплавать-попариться, разомлеть в джакузи, потом — на гимнастику, у них тут каждый день то йога, то фельденкрайз, по пилатес, то ещё какая беда. А после гимнастики достаются из объёмистых сумок на колёсиках термосы, сэндвичи, домашние салатики в пластиковых контейнерах — и все располагаются на лужайке у открытого бассейна на пикник и на партию в бридж. Зимой таким же образом располагаются в холле гостиницы в мягких креслах. Но ненадолго — часиков до двенадцати пополудни. Потому что дальше все заняты. 

Очереди к врачам, обзвонить детей, подскочить к внукам-правнукам по мере надобности (а надобность есть всегда), проведать всех болящих и скорбящих из ближнего круга (на похороны, увы, случается быть приглашёнными  чаще, чем на свадьбы), а со вторника уже начинаются покупки и готовка к шабату — даже если нет гостей (а почти всегда есть), то заедут дети-внуки за гостинцами — за бабушкиным джахнуном, за бабушкиным кускусом, за бабушкиными кубэ-бурекасами-мусакой-кубанэ — что закажут (а если б не бабушка, покупали бы в супере мороженый джахнун и готовый кускус в пакетиках и пекли бы бурекасы из казённого теста — ужас-ужас, падение нравов!) 

Они почти все воспитаны в религиозных семьях. Но почти все приезжают в бассейн по шабатам. При этом неукоснительно зажигают субботние свечи,  держат дома два комплекта посуды и постятся в Судный день — кому доктор разрешил.

А ещё почти каждая где-то волонтёрствует. Или ходит в кружок. Есть целая компания из клуба языка ладино. Фестиваль ладино каждый год проводится на Мёртвом море и каждый год они жалуются на то, что плата за участие всё растёт и  растёт — да шо ж такое! — но ни разу ещё фестиваля никто не пропустил — если дожил, конечно. Это, кстати, главный и довольно здравый аргумент — иди знай, поеду ли на будущий год, даже если подешевеет... 

Кроме этого, они постоянно рассылают по вотсаповской группе информацию о билетах со скидкой — на спектакли, на концерты, на экскурсии, на вечера танцев. Я спросила как-то — откуда это всё, через клуб какой-то? 

— А как же! — ответили мне, — через клуб свободных людей, не знаешь, что это такое? Это когда тебе каждый день звонят: мамуля-бабуля, ты сегодня свободна? А то  Рони забыл ключ и надо дождаться его из школы/а я не успеваю забрать Ноа из садика/сходить с Давидом к зубному/а Шоши на день рожденья заказала торт в форме крокодильчика, ты ведь сможешь такое, правда?/а у тебя Суперфарм рядом и там скидка на памперсы...

И, казалось бы, где Германия, а где Израиль, но вот нашлись в этой очереди невероятно узнавамые лица.

Вот Брурия, например — я её узнала моментально. Ей 89. Отца она не помнит, он погиб в Хевронском погроме в 1929. Беременную мать спасла арабская соседка. Брурия родилась в начале 30-го года, воспитал её и ещё пятерых чужих детей отчим.  Нет, в реале у неё нет самоката, но в качалке для неё любимое место — велотренажёр. Она так лихо и отчаянно крутит педали, словно собирается выиграть Тур-де-Франс. Я как-то не удержалась и спросила её: 

— Ты небось в юности чемпионкой района была?

Оказалось — вовсе нет. Она из тех, у кого в детстве не было велосипеда. А если бы и был — отчим, святой человек, добрый и самоотверженный, мир праху его — был в вопросах скромности неумолим: девочка из хорошей семьи на велосипеде, чтоб юбка задиралась — как можно, стыд и срам! 

До недавнего времени она приезжала в бассейн на видавшей виды, но надёжной «Сузуки», а год назад купила квартирку под ключ на верхнем этаже гостиницы и в бассейн спускается на лифте. Одеваться бывшая выпускница супер-ортодоксальной школы любит вот именно так, как на картинке. На этой неделе щеголяла, к примеру, в леопардовых лосинах и в длинной рубашонке с Криштиану Рональдо на фасаде. 

Один из её сыновей уехал в Америку с концами, обамериканился совсем, наряжает ёлочку и жарит индейку на Рождество, но вот сюрпрайз — любимый внук лет пять назад вернулся, и не только в Израиль, а и к религии. Брурия на это среагировала с неожиданной гордостью:
— А что? Мы ему никогда не давали забыть, что у нас в роду были раввины, да ещё какие — не нынешним чета!

Когда он женился, то бабульки всем коллективом устроили стайл-симпозиум по выбору для хулиганки Брурии достойного ортодоксальной свадьбы наряда, украшений и парика, и выбрали общими усилиями всем на зависть — знай наших! 

А главным консультантом на этом симпозиуме была Това — она в этой компании числится иконой стиля и образцом элегантности. 

Нынче лето, конечно, но зимой Това выглядит именно так. Она против Брурии — девчонка, на 9 лет моложе. Учительница рукоделия. Лишнее доказательство того, что бывших учительниц не бывает. В том числе и рукоделия. Она вяжет для внуков — вообразите! Чепчики-пинеточки, пелеринки с бонбошками. При том, что лихо управляется со смартфоном, строчит в фейсбук и твиттер, покупает себе приблуды на Али-экспресс, но внучечкам — только ручная работа, только хардкор! 

А выйдя на пенсию ещё пошла учиться. На курсы по изготовлению изделий из бисера — именно этого умения ей в жизни не хватало. Бисерные комплекты — кулон, браслет, серьги, заколка — меняет ежедневно. На заказ и на продажу не делает ничего — только  себе любимой и в подарок самым близким. Вот для Брурии сделала к свадьбе внучки — они, как ни странно,  нежно дружат, одна, облачённая в то, что с утра из шкафа выпало и  другая — чопорная училка, которая мусор не выйдет выносить, не подобрав шляпку и шарфик в тон (шарфики тоже в основном собственного изготовления).

Но в целом фриковатость тут у большинства в моде, хоть Товой и восхищаются искренне, как недостижимым идеалом.

Вот вам Нехама, например, почти ровесница Товы, чуть постарше. Все краски Исфахана и Шираза и никаких комплексов, никаких — «в наши годы — тёмненькое, скромненькое, закрытое и немаркое».  Летом ходит только в открытых сандалиях, зимой — в обожаемых израильскими подростками Blundstone Boots, потому что тренер по гимнастике фельденкрайз объяснил, что пальцы стопы всегда должны лежать свободно и ни во что не упираться.
Нехама, как и Това — «парсит», иранская еврейка, но —  почувствуйте разницу. Оно и понятно — одна росла в семье адвоката, другая  была дочерью многодетного сапожника.
Что? — Нет, я не ошиблась в порядке перечисления семей соответственно персонажам. Да, вы правильно поняли — именно Нехама выросла в особняке колониального стиля в бурно расстроившемся во времена британского мандата престижном районе Тальбие, и именно элегантная Това провела босоногое, как и положено дочери сапожника, детство в тесных лабиринтах переулков Нахлаот. 

Однажды они обе хвастались отсканированными фотографиями из семейных альбомов. Вот замурзанная мордочка маленькой Товы выглядывает из-за широченного плеча колоритного усача в кожаном фартуке, а вот Нехама с туго заплетённой косой в строгом платьице из шотландки и в высоких шнурованных ботинках. Отец ее в европейском костюме-тройке — накрахмаленный воротничок с заломами, галстук, тросточка, бритый подбородок, но пышные усы и феска на голове точь-в-точь такие, как у сапожника из Нахлаот, обменяйся они нарядами — и готов сюжет «Принца и нищего» времён британского мандата. 

Отец Товы не только чинил, но и делал обувь на заказ, от клиентов отбоя не было, но денег не хватало никогда — двенадцать детей, болезненная жена, брат-инвалид и двоюродная бабушка-приживалка. Модельные сафьяновые бальные туфельки и ботиночки на шнуровке приходили заказывать к нему из Тальбие — для белокурых англичаночек, для чернокудрых арабских барышень из богатых христианских семей, может, и для Нехамы — кто знает? — но не для Товы, свои дети донашивали друг за другом и ходили в чиненом-перечиненом.  Однажды Това, обожавшая торчать у отца в сапожной будке и играть разноцветными лоскутками кожи, твёрдо сказала ему, что будет сапожником, как папа, она ведь понимает, у папы много заказов, ему некогда — а я научусь и сама сделаю себе ботиночки на шнуровке! Папа бросил молоток и обхватил голову руками. Потом долго сморкался. Ботиночки у Товы появились той же зимой — какой ценой, можно только догадываться.  А сапожником никто из детей так и не стал — отец не позволил. 

А Нехаму, выросшую в доме с прислугой и личным автомобилем, с младенчества трясло от этой шнуровочки. Да ещё и шнурованный лиф! И воротнички под горлышко! И белые склизкие шёлковые чулки в любую погоду! И неприличные кудри, которые каждое утро, невзирая ни на какие слёзы и вопли,  по полчаса раздирает арабская няня, доводя до консистенции гладкой английской косички! Потому что школа — английская, как положено девочке из приличной семьи — за что мне всё это!

После 1948 она, к ужасу родителей,  ушла в армию. 

В армии её угораздило влюбиться в кибуцника, и вперёд — в кибуц! 

— В коровник? — поинтересовалась я.

— Зачем? — засмеялась Нехама, — на трактор, мне ещё в детстве папин шофёр давал порулить, а в армии я права получила.

Впрочем,  кибуцный социализм ей быстро надоел, чуть раньше даже, чем кибуцный Ромео.

Ушла на вольные хлеба — куда? Таксисткой!

— Ты сейчас-то женщин-таксисток часто видишь? А тогда — представь себе, что это было: я —  звезда! Да ещё с моим British English! От туристов отбоя не было — отдельно платили, чтобы сфотографироваться. Обо мне в иностранных газетах писали! Я даже, когда уже диспетчером работала, пару раз в неделю за руль садилась — тряхнуть стариной.
А ты, Това, только не обижайся — профукала свою мечту. Ты только представь — единственная в Иерусалиме, да что в Иерусалиме — во всём мире — будка женщины-сапожника — да к тебе бы паломников водили, брала бы деньги за только посмотреть! Озолотилась бы! Училок, вроде тебя, на свете сосчитай сколько? — то-то же! А сапожницей ты была бы единственной! К тому же руки у тебя и вправду золотые, мне бы такие, не понимают некоторые своего счастья — эх...

 

А Далья, одна из самых юных, ей чуть меньше 70-ти, догуливает свою хипповую молодость. Такой я её застала несколько лет назад — с седыми распущенными волосами, в джинсах-скинни и футболке до пупа. 

Но вообще-то, её фриковатость, в отличие от той же Брурии, отличается своеобразной продуманностью. Согласитесь, что розовые шортики зимой поверх василькового цвета рейтузов трудно надеть случайно — ибо на макушке присутствует рифма в виде вязаной синей шапочки с ослепительно розовым помпоном.  В прошлом году Далья подстриглась и стала красить волосы хной, не всегда ровненько. Впрочем и стрижется она, похоже, сама. 

Далья единственная из членов этого клуба, кто до сих пор работает — ухаживает за двумя старушками. К счастью, не лежачими, так, помощь по хозяйству —  покупки-готовка, повседневная уборка, иногда к врачу сходить. Работает не от скуки — она совершенно очевидно нуждается. Почти вся (если не вся) одежда на ней — явно с благотворительного склада.  Не стесняясь рассказывает, что обедает-ужинает у своих подопечных — ну, не хотят они садиться за стол в одиночестве, откажешься — обидятся. А марокканская бабушка ещё и заставляет помощницу забирать из холодильника вчерашние продукты, сама она вчерашнего не ест, а мы-то не так нежно воспитаны... Но абонемент в бассейн, вопреки всему, Далья покупает регулярно уже лет пятнадцать — это святое. 

У неё очень славное круглое лицо и совершенно потрясающие тоже круглые глаза орехового цвета в растрёпанных ресничках-щёточках — как у мультяшного Антошки. 

Она любит поболтать обо всём на свете — о ценах и ассортименте на базаре, о толкотне в трамвае, о выборах, о передаче «мастер-шеф», о том, что сама наготовила подопечным  — там всё сложно, польской старушке — гефилте-фиш, марокканской — рыбу-«храйме», для польской куриный бульон должен быть идеально прозрачным и чистым — ничего, кроме лука и морковки, для марокканской надо не забыть добавить туда и картошку, и батат, и кабачки, только проследить, чтоб батат не разварился, а кабачки выбирать только небольшие, крепенькие с чистой кожицей, а польская уж который год ноет про гуся с яблоками — где я ей найду гуся! а если и найду, то он стОит, как бриллиантами нафаршированный, в прошлый шабат курицу с яблоками съела и косточки дочиста обглодала, а всё недовольна — ох, уж эти польские мамочки, впрочем, и марокканская не хуже отжигает, завтра будет время, расскажу...  
Но во всём этом жизнерадостном потоке сознания ни разу, ни слова — о своей семье. О своём доме. 

Разумеется, её никто ни о чём не спрашивает. Разумеется, все умирают от любопытства и строят предположения в её отсутствие.

— ...Нет-нет, она не старая дева, — уверенно говорит бывшая акушерка, — я же видела растяжки у неё на животе, это ни с чем не спутаешь, рожала она и не раз...

Но тут заходит Това, правильная Това, педагог со стажем, и сурово прерывает увлекательную беседу:

— Девочки, не занимайтесь злословием! Человек имеет право рассказывать о себе ровно столько, сколько он считает нужным! То, о чём она молчит, нам знать не обязательно. 

...Перед Пуримом я столкнулась с Дальей в лифте больницы «Шаарей Цедек». Она была в компании волонтёров с подарками, облачённая в удивительно шедший ей клоунский прикид со смешным красным носом на резинке. Вышла она вместе со всей компанией на этаже детской онкологии, успев сказать мне «Пурим самеах!» и мигнуть лампочкой, спрятанной в носу. 

А то, что не было сказано, нам знать не обязательно.

Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →