chipka_ne

Categories:

Счастливчик Ванечка

Начитавшись в недобрый час до и послевыборного, не могу я всё же отвлечься от на фиг не нужных мне невесёлых размышлений о беспричинной ненависти и о невозможности поспособствовать смягчению нравов. 

Теоретизировать о причинах малопонятной для меня потребности искать объект ненависти и на нём зацикливаться, я тут не стану — психологов-антропологов-социологов-философов-историков я на работе достаточно слышу, и если вставляю свои пять копеек в учёные дискуссии, то исключительно за оговоренное трудовым соглашением жалованье. А тут — могу позволить себе мыслить безвозмездно (и безнаказанно) баечками и присказками в режиме бабушки на лавочке. 

Так что вот вам очередная побасенка (чистейшая правда, между прочим), как водится, с моралью.

Произошла эта история в 90-е годы, в некоем поселении П., в горах Иудейских, прекрасном месте с видом на древний город Ай с одной стороны и на столицу Арафаткиной вотчины Рамаллу — с другой.

Жила-поживала там одна новая репатриантка, достойнейшая женщина, вдова, мать двоих замечательных своих детей и воспитательница многочисленных карапузов-дошкольников в местном садике. Назовём мы её, учитывая исключительно кроткий, почти что ангельский характер Ангелиной, ну допустим, Серафимовной. Жила она на скромную свою зарплату тоже скромно в щитовом домике-вагончике, который в наших краях называется почему-то караваном. (Для неизраильтян — не надо пугаться слова «вагончик» — это, пусть хлипкий, но всё-таки автономный домик на курьих бетонных ножках, площадью 40 с чем-то квадратов, три комнатки навроде хрущёвки плюс душ-кухня-туалет). Его трудно протопить зимой и охладить летом, но если не пожалеть денег на подержанный кондиционер, то, как временное жильё лет на пяток — вполне годится. 

К тому же в указанном поселении при каждом караванчике имелся участок — разводи на здоровье сад-огород и чувствуй себя, как на фазенде, а прохладными вечерами на холмах Биньяминовых, дыши запахом горьких трав, любуйся на мерцающие огни красивой издалека Рамаллы и наслаждайся пением разнообразных  муэдзинов — не все они поют гнусавыми голосами, иной выдаёт рулады вполне благозвучные. 

И вот в один из таких обманчиво мирных и щемяще-прекрасных вечеров ранней осени к ногам нашей героини приполз претендент на политическое убежище из Рамаллы — донельзя израненный и истерзанный пёс неопознанной породы. 

Надо сказать, что при всей своей любви ко всему живому, добрейшая Ангелина Серафимовна, бывшая обитательница высотки на Котельнической, никогда в жизни ни собак, ни кошек не держала — у покойного папы-профессора была на домашнюю живность аллергия, а папа — это святое. 

А тут почти умирающее животное, да ещё и крупное. Но, как вы уже догадались, Ангелина с дочерьми, не задумываясь приняла самое горячее и деятельное участие в судьбе несчастного пса — он был немедля не только омыт слезами, но и обмыт привезённой ещё из Москвы марганцовкой, раны  щедро политы нещипучим местным йодинолом, на плите чуть ли сам собой забулькал фирменный еврейский антибиотик — куриный бульон, и вылакав, всё ещё лёжа на боку и кое-как вывернув лобастую башку наваристое лекарство, больной от души лизнул свою спасительницу в ладонь и издал какой-то хриплый звук, долженствующий означать: благодарствуйте, мамаша — в жисть вашу доброту не забуду — век воли не видать!

Раненого выходили не поддающимися описанию усилиями. Ангелина Серафимовна со старшей дочерью взяли дополнительную работу, благо в качестве бэбиситеров они были нарасхват, и на семейном совете все трое дружно согласились отказаться от  давно планируемой поездки в Эйлат — надо было платить за услуги ветеринара. 

Все расходы и усилия оправдались и дали скорые результаты — раненый поправляся на глазах, обрастал густой шерстью и вскоре превратился во вполне справного кобеля одной из двух несомненно дворянских пород, распространённых в наших Палестинах — всех остроухих и разномастных собак здесь называют, в зависимости от размера, либо «кнаани меурав» — ханаанская помесь, либо «роэ-германи меурав» — овчарко-германская помесь (некоторые, мнящие себя собаководами-интеллектуалами, добавляют сюда ещё и «хаски меурав», но это, право, лишнее). Ангелина Серафимовна назвала его Ванечкой, в честь любимого своего, ещё московского детсадовского воспитанника.

У кобеля несомненно присутствовали черты и «кнаани» и «германи», но не за это  его полюбили, а за то, что на вид неотёсанное чудище, оказалось существом исключительно благодарным. Можно лишь догадываться, что довелось пережить этому собачьему юноше с трудной судьбой, но безмерно счастливый от возможности начать новую жизнь, бедный пёс с ума сходил от желания немедля отблагодарить свою спасительницу. Дома он не отходил от неё ни на шаг, смотрел влюблёнными глазами, пытался угадать настроение, развлекал незатейливыми шуточками (например, очень талантливо и музыкально подвывал муэдзину во время вечернего намаза) — словом из кожи вон лез, чтобы доказать свою безмерную  преданность и полезность. 

Но главное желание его жизни было — защитить свою хрупкую, близорукую, и такую беззащитную на вид хозяйку от всех врагов — бывших, настоящих и будущих. 

Одна беда — у такого ангелоподобного существа, каковым несомненно являлась Ангелина, врагов, не считая Гитлера и Арафата, по определению не было. 

— Быть такого не может! — твёрдо решил Ванечка, наученный горьким опытом прежней инкарнации тому, что жизнь — есть борьба, — нету врагов, говорите? Плохо ищете!

И активно принялся за поиски врагов. 

Ванечка был вхож вечерами в дом, но в основном жил всё-таки на улице, для чего местному плотнику заказан был самый настоящий хорошо утепленный собачий домик, чрезвычайно удобно встроенный под караван, стоящий на невысоких бетонных сваях. Цепь, разумеется, была достаточно длинная, чтобы не очень ограничивать пёсику движения. Знающие люди, лишь глянув на Ванечкину довольно угрюмую морду, настоятельно советовали Ангелине Серафимовне приобрести строгий ошейник — желательно с шипами — стоит ли говорить, что жестокая эта идея была ею решительно отвергнута. 

Вскоре пространство в радиусе примерно полукилометра от каравана превратилось в мёртвую зону — Ванечка успешно разогнал всех врагов. Врагами оказались все. 

Благодарные мамаши, имевшие обыкновение вечерком навещать любимую воспитательницу?

— Нечего тут шляться — хозяйка отдыхает, а ваши спиногрызы ей на работе обрыдли!

Пожилые репатриантки, которые по московской привычке заглядывали почаёвничать?

— Ишь, повадились на дармовщину — чайник для них кипяти, печенье пеки — чай-сахар-мука-газ-электричество нынче, знаете, почём? Дома надо чаи гонять!

Застенчивые кавалеры старшей дочери? На этих Ванечка вообще заходился до хрипа:

— Вон отсюда, кобели! Знаю я вашего брата — у всех одно на уме! Голодранцы! Не про вашу честь наша розочка цвела!

...Соседей из ближайших караванчиков Ванечка приучил пробираться домой огородами и по стеночке, шмыгать в собственную дверь максимально незаметно, а некоторые серьёзно задумывались о том, чтобы скинуться, нанять трактор-бульдозер с тросом, да и передвинуть свои избушки подальше от четвероногого террориста. 

Вскоре уютный караванчик даже птицы стали облетать по синусоиде... 

Казалось бы, можно успокоиться? Но нет, Ванечка твёрдо знал, что за пределами караванного городка притаились ещё враги и замышляют недоброе против драгоценнейшей его хозяйки. Ошейник на нём, как вы помните, был самый обычный, затягивать его потуже добрая Ангелина не согласилась бы ни за что, и умный пёс легко научился из него выскальзывать. чтобы совершать регулярные рейды по поселению с одной целью: найти и обезвредить! 

Дважды врагов удалось успешно обнаружить — одного, подозрительно шумного подростка, загнать на дерево, другого — арабского штукатура (к бывшим компатриотам Ванечка питал особую неприязнь, боюсь, что не безосновательную) — он таки цапнул за руку. Бедный работяга вывернулся, выскочил из помещения и подпёр дверь снаружи. Вызванная на помощь прямо из яселек Ангелина рыдала и над окровавленной рукой арабского труженика и над бившимся в дверь Ванечкой. С некоторой опаской ей разрешили рычащее чудовище вызволить. Ванечка, шумно дыша, расцеловал хозяйку («Всё заради вас, мамаша!») и позволил обвязать себя шёлковым пояском от халатика.

— Ты его расистом воспитала! — горько посетовал укушенный штукатур, — он нарочно арабов не любит! 

Ванечка, как мы уже отметили, арабов действительно не любил, но виновата в этом была отнюдь не кроткая Ангелина. И чтобы восстановить равновесие и пресечь возведение напраслины на добрейшую из женщин, кобель вывернулся и исхитрился цапнуть за ногу вполне еврейского санитара, занятого в это время  обработкой раны. 

Закончились оба инцидента печально и для Ванечки и для Ангелины — штраф, собачья тюрьма и карантин — немалые деньги, сожравшие почти все и без того скудные сбережения. 

И не только Ангелине, но и всем жителям поселения, которым небезразлична была судьба всеми любимой воспитательницы, стало ясно, что дальше так продолжаться не может — Ванечка вернулся из тюрьмы ничуть не похудевшим, духом не упал и собирался по-прежнему стоять насмерть, защищая хозяйку до последнего. 

И вот однажды Ангелину пригласил к себе для беседы рыжебородый поселковый раввин. 

Начал он, как водится, с расспросов о семье, о здоровье, о работе. Похвалил её замечательных дочерей. Рассказал, как обожает свою воспитательницу его младший сын — «мы скоро ревновать начнём». А затем перешёл к главному, но оооочень тонко — не зря он в хорошей ешиве над Талмудом сидел. 

— Собака у тебя замечательная — всякий согласится, что такого охранника во всей Иудее не сыщешь! А уж то, как ты к нему, сироте несчастному, отнеслась — у меня просто слов нет! Заповедь «цаар баалей хаим» — милосердие к живым существам в кристально-чистом виде! И как же ты его любишь и защищаешь, вопреки всему! — и,  проявив похвальную начитанность не только в талмудических штудиях, процитировал: — «мы в ответе за тех, кого приручили», правильно?  

— Но вот об ответственности за него я и хочу с тобой, госпожа моя хорошая, поговорить. У нас недавно два прискорбных инцидента по его милости случились, верно? Можешь считать, что обошлось, хотя... У тебя ведь две дочери на выданье, а на деньги, что ты на тюрьму и штрафы потратила, можно было бы скромную свадебку справить. Но не в этом дело, а в том, что ты же понимаешь, это ещё раз может случится, согласна? И на кого он в следующий раз нападёт, мы не знаем. А ведь у нас большинство мужчин с оружием ходит постоянно, понимаешь? А ну как в следующий раз он сунется в неподходящее время к неподходящему человеку — на ребёнка, например, нападёт — ведь пристрелят на месте! — неужели не жалко? Я имею в виду, ЕГО не жалко? Ведь бессловесное животное в своей бессмысленной подозрительности не виновато! 

— Что же с ним, бедняжкой, делать? — расплакалась Ангелина и предупредила: — в приют не отдам! — его там усыпят сразу...

— Тс-тс-тс, — какой приют! — успокоил её раввин, — я уже давно думаю, что если  звёзды зажигают  Всевышний сделал твою собаку злой , то, значит это кому-нибудь нужно! Мы тут, честно говоря, давно уже с односельчанами думаем и ищем. И кое-что нашли — думаю, что ты согласишься.

Короче, раввин сотоварищи нашли фермерское хозяйство в Негеве, изрядно натерпевшееся от регулярных бедуинских набегов. Но в последний год фермеры завели, наконец, серьёзных, правильно натасканных собак, наладили охранное дело и вольные сыны пустыни несколько умерили свой пыл. Туда за компанию и сосватали неугомонного Ванечку.

...В ночь перед расставанием вся маленькая семья Ангелины Серафимовны не спала, терзаясь угрызениями совести и чувствуя себя предательницами. Но... в час «Икс» Ванечка их несколько, ээээ.... разочаровал. Нет, когда подъехала видавшая виды Тойота с закрытым кузовком и вышли из нее два ковбоя — один коренастый, краснолицый, синеглазый с выгоревшими до состояния соломы волосами, другой — высоченный, до тёмно-фиолетового цвета загоревший йеменец — то Ванечка ритуально рванулся навстречу с хриплым лаем: «порву нафиг, уроды!»  Но ковбои вместо того, чтобы инстинктивно шарахнуться , переглянулись и заулыбались, синхронно сверкнув белоснежными зубами. 

— Правильный пёс, — одобрительно сказал блондинистый и пошёл прямо навстречу присевшему от неожиданности кобелю. Йеменец, тем временем достал обычный брезентовый ремень, даже не цепь, и пока напарник трепал обалдевшего Ванечку по холке, освободил его от привязи и пристегнул новый поводок. 

— Эта... шож деется? — изумлённо спросил Ванечка сдерживающую слёзы Ангелину.

— Не бойся, миленький, это хорошие люди, — пролепетала растерянная не меньше его хозяйка, — они собачек не обижают... — и спросила, всхлипнув: 

— Может, мне всё-таки с вами поехать? Отпуск возьму, поживу у вас пару дней, чтоб привык, чтоб душевной травмы не было — он у меня такой ранимый...

— Не боись, мамаша, — заржал краснолицый, — какая травма-шмавма — он у тебя мужик хоть куда, правда, мужик? Как зовут, говоришь? Ваньечка? Что за имя такое бабское?

— Это мужское имя, уменьшительное от Иван, — обиделась за русскую культуру Ангелина.

— О! знаю! — обрадовался йеменец, — Иван — другое дело! Я в детстве кино такое видел со Шварцнеггером — пусть будет Иван (он произносил новое имя с ударением на «И»).

— Ванечка, прощай! — заголосили дочери.

— Вы, того, — солидно сказал свежепереименованный и загордившийся сравнением со Шварцнеггером Иван, сдержанно махнув хвостом, — сопли-то подберите. Мамаша вон сказала, что люди хорошие — а она врать не станет.

С оглядкой на новых хозяев, он облизал всё-таки украдкой напоследок солёные девичьи щёчки и прыгнул в кузов, наказав мамку слушаться, не  огорчать и беречь.

...Два месяца спустя Ангелине позвонили чрезвычайно благодарные новые хозяева и пригласили проведать питомца, а заодно и полюбоваться на весеннее цветение в Негеве. Собиралась Ангелина с опаской — она хорошо помнила по пионерскому детству жалостливый фильм «Ко мне, Мухтар!», где милицейский пёс очень-очень неласково встретил бросившую его хозяйку. 

Но опасения оказались напрасными — Иван-Ванечка встретил её весело и приветливо, с поцелуями, объятиями и ритуальными танцами. Затем постоял приличное время, уткнувшись в колени и уютно посапывая от чесания за ухом. Лишь после этого с похвальной деликатностью принялся за привезённые гостинцы — я вам, мамаша, забесплатно рад, безо всякой колбаски! Но постояв-пообщавшись с полчасика, вдруг забеспокоился, поднял уши и, услышав блеянье и собачий лай со стороны кошары, бросился туда, махнув на прощанье Ангелине хвостом: служба, матушка, пора мне!

Он был по-настоящему счастлив. Дни и ночи в компании двух медведеподобных азиатских овчарок он носился по широкому периметру окружавшего ферму двойного забора, беспрепятственно и безнаказанно облаивая всех мало-мальски подозрительных личностей — а подозревались все — наконец-то у него не было недостатка во врагах! 

Он сытно ел, позволял себе на досуге развлекать новых хозяев муэдзинными руладами, возиться и дурачиться с огромными своими кудлатыми компаньонами, и немножко дрыхнуть в полдень в тени, а иногда и на солнцепёке, нисколько не страдая от жары. 

И в нескончаемом своём кружении в двойном кольце узаконенной наконец-то злобы, он твёрдо верил в то, что когда-нибудь непременно попадётся ему в зубы неосторожный враг, которого можно будет с наслаждением порвать в клочья — и — о счастье! —  ничего Ванечке за это не будет!

Любовь — кольцо, а у кольца
Начала нет и нет конца! 

С ненавистью, как вы догадываетесь — то же самое.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened