chipka_ne

Category:

Из жизни уборщиц (1)

Навеяно одной увлекательной дискуссией о перемене участи и потере статуса , в которую я с крайней осторожностью ввязалась.

…Одна из любимых тем в беседах старых репатриантов с новыми – это неисчерпаемая тема под заголовком «кше анахну бану…» (а вот в наше-то время…) Ну и далее по списку подробное перечисление: что, где, когда, кто, как и почем, с непременным наставительным заключением о необходимости съесть свою порцию сами-знаете-чего. Отдельной главой в этом увлекательном повествовании идет сага о том, как-я-трудилась/трудился-на-никайоне (уборке)-у-тупых/наглых/жадных/грязных (нужное подчеркнуть или оставить все вместе)-израильтян. Я причем иной раз в ступор впадаю от того, насколько эта тема объединяет сердца и стирает границы – и успешная программистка смахивает скупую женскую слезу, слушая рассказ дамы, с которой она при других обстоятельствах и словом бы не перемолвилась - например, тоже преуспевшей – но в другой области – хозяйки бухарского «бутика», радующего покупательниц невнятного происхождения одежками оглушительных расцветок с лэйблами “Made in Pariz – Franse” (именно что и «Pariz», и «Franse» - сама такие видела). И мне при таких беседах жутко бывает неловко – я чужая на этом празднике ностальгического мазохизма. И не потому вовсе, что мне не приходилось мыть полы у местных. Приходилось, знамо дело. Мне неловко оттого, что я при этом не испытывала каких-то жутких моральных страданий. Вот сейчас еще раз напряглась и попыталась вспомнить – нет, не испытывала, хоть убей. Хотя определенный дискомфорт вспоминается, да. Но немножко по другой причине. Дело в том, что я полы мыть не люблю. Да что там не люблю, как одна моя юная знакомая говорит: «терпеть ненавижу!» И, честно говоря, не умею толком. Да что там «толком» - хуже меня полы мог бы вымыть только сухорукий бедуин. Был в моей родной израильской деревеньке один такой – якобы дворник. Наша деревенька в те давние времена на заре третьего тысячелетия начала вдруг бурно строиться – выросла быстренько почти в три раза. Почему, да отчего – об этом как-нибудь в другой раз. А пока что о бедуине. Население выросло, деревенька забурела, и назрела необходимость наводить лоск – конкретно, нанять, наконец, дворника. И местные власти крепко призадумались – на еврейского дворника им денег было жалко, а нанимать араба – так к нему надо охрану приставлять на весь рабочий день (вдруг террорист!) – какая уж тут экономия! Вот и нашли выход – наняли задешево симпатичного бедуинского дедуся: хромого, сухорукого, с бельмом на глазу и глухого на оба уха. Как он мог улицы мести – догадайтесь сами. Зато был очень приветливый и улыбчивый на все четыре зуба. И уж точно – ни разу не террорист.

…У меня-то самой руки-ноги (тьфу-тьфу-тьфу!) в порядке. Но с уборочными работами как-то с детства не заладилось. У меня, видите ли, мама – перфекционистка. К тому же математик и кандидат педнаук. Она столько сил вложила в то, чтобы я числилась в отличницах по математике (а я в смысле математической тупости – существо непревзойденное), что на все остальное ее уже не хватило. Сама-то она и по хозяйству перфекционистка – как кот Матроскин – все умеет. И я, конечно же, росла в доме, где не было домработницы – принципы, знаете ли – детей надо подвергать трудовому воспитанию! Но на деле принципы так и остались пустой декларацией, потому что смотреть на то, как я с обреченным видом возюкаю тряпкой по полу, ни сил, ни терпения у мамы не хватало. Кончались попытки приспособить меня к хозяйству всегда одинаково:

- Дай сюда тряпку, горе мое! Ну что стоишь – смени воду в тазике, да иди хоть половики вытряхни – в кого ты только такая безрукая!

Временами я доводила маму до того, что в ней просыпались атавизмы патриархального воспитания, и современная продвинутая дама, железной рукой проводившая в семье политику равноправия (мой папа – вполне себе немаленький начальник – умел и стирать, и готовить, и рубашки гладить), вдруг начинала совсем по-деревенски ворчать:

- Вот замуж выйдешь, ужо свекровь-то тебя научит!

Я, конечно, над этим только хихикала – чай, не царские времена, Кабанихи давно повывелись, да и я ни разу не Катерина. И зря, между прочим, хихикала. Потому что суровая действительность в виде реальной свекрови быстро умерила мой кураж. Свекрови я боялась ужасно. До дрожи в коленках и полного онемения конечностей. Но никаких позитивных результатов это не принесло. Вот другая ее невестка – та тоже боялась, но как-то продуктивно. У нее при первых признаках приближения свекрови внутри словно пламенный мотор включался и открывалось второе дыхание. А при необходимости – и третье. Она однажды на моих глазах за полчаса вымыла полы во всем доме, нагладила и развесила занавески на кухне, раскатала тесто и накрутила фарш. И к приходу свекрови чинно сидела в вылизанной до блеска кухне под сияющими белизной накрахмаленными занавесками и лепила пельмени. Все исключительно с перепугу. (Маменька все равно нашла к чему придраться, но не об этом речь). У меня же с перепугу только тарелки валились из рук. Преимущественно сервизные – и сразу вдребезги. Не севрский, конечно, фарфор, но все-таки… В общем, в конце концов свекровь поняла, что меня воспитывать – сервизов не напасешься. 

Так и осталась я к сорока годам неученой по части мытья полов. А тут и перестройка подоспела, распад Союза, вселенский разъезд – все поехали, и мы поехали. Кто куда, а мы – в Израиль. Я об Израиле к тому времени знала довольно много. (Как оказалось, не знала почти ничего, но не об этом речь). В частности, я твердо знала, что все новые репатриантки(ты) там моют полы. Одна моя родственница, сильно меня не любившая, сказала мне в напутствие:

- Тебя там даже полы в приличное место мыть не возьмут!

И ведь напророчила, бессердечная женщина – таки не взяли! В смысле – в приличное место. Как в Верховный суд, например, где мы были однажды с ульпановской экскурсией. Я помню тогда сильно заробела перед тамошними уборщицами. Я и советских-то уборщиц побаивалась, но по-другому. Те были какие-то безвозрастные тетки в сатиновых халатах – чуть зазеваешься – проедут вонючей тряпкой по ногам, да еще и выматерят. А этих язык не повернулся бы назвать тетками – дамочки в стильных форменных жакетках, чуть ли не подогнанных по фигуре, с модными стрижками и аккуратным макияжем. И в белых перчаточках, которые собственно и вызвали ассоциацию с «дамочками». (Я даже не сразу сообразила, что перчаточки-то – разовые, из латекса). С двумя такими дамочками мы оказались вместе в лифте. Одна моя соученица по ульпану, забывшись, позволила себе помечтать вслух:

- Вот куда бы на никайон попасть!

Дамочки, явно хорошо понимавшие по-русски, окинули нас с головы до ног оценивающими взглядами, высокомерно переглянулись и, ни слова не сказав, вышли на нужном им этаже. «Где уж вам, салагам!», - было написано на их гордо выпрямленных спинах. 

Я после этого сильно загрустила и решила в приличные места даже не соваться – чтоб не расстраиваться. Тем более, что к тому времени уже работала на кибуцной фабрике в упаковочном цехе и числилась чуть ли не в ударницах. Правда, на минимальной моей зарплате это никак не отражалось. Минимум тогда составлял меньше 7 шекелей в час, а за уборку платили целых 20 – шутка ли! - поэтому я за счастье почитала, когда мне изредка перепадали предсубботние уборки при посредничестве сердобольных знакомых. Увы, редкие уборки так и остались редкими. Мечта о том, что какая-нибудь из временных работодательниц, плененная моим усердием, в конце концов предложит мне хлебную должность постоянной домработницы, так и оставалась мечтой. А неловкость и моральные терзания во время этих эпизодических подработок случались в момент расчета. Я очень старалась мыть полы по-израильски, честно гоняя шваброй по дому потоки мыльной воды. Я мыла чисто, правда! Но почему, вопреки всем моим стараниям, высохшие полы никак не желали сверкать ровной гладкой поверхностью, а являли взору какие-то тусклые и мутные разводы и полосы – ну, убей, не пойму! Хозяйки этого тоже не понимали. Я подрывала в их глазах репутацию новых репатрианток! Сказать мне об этом прямо они не решались. Обещанные деньги за потраченное время платили безропотно. Некоторые в своей деликатности доходили до того, что решались пригласить меня еще раз и лишь после этого, десять раз извинившись, старательно объясняли на «иврит каля», что, вот ведь какой реприманд неожиданный, объявилась вдруг их прежняя «озерет» (больная, многодетная и очень-очень бедная) и не принять ее вновь на работу будет просто бесчеловечно – хотя им было чрезвычайно приятно со мной… э-э-э… - общаться («ат – иша меод интелигентит!»), так что при случае – как только, так сразу – ну и так далее…

Так я и скучала со своими почти семью шекелями в час, как вдруг мне предложили другую работу – ухаживать в том же кибуце за тремя стариками. Посулили червонец в час (помните – была тогда такая красненькая 10-шекелевая бумажка с портретом Голды) – как не согласиться! Все мои дедушки были разномастными репатриантами – один из Венгрии (еще с 20-х годов), один – из послевоенной Чехословакии, один – самый свежий - всего-то 40 лет в стране – из Америки. На работе со стариками я несколько воспрянула духом. Дедушки, а также ихние бабушки здорово подняли мне самооценку. Я, по их мнению, была «зриза вэ харуца», а уборку делала – «эсэр!» - то есть, круче некуда. Понятное дело, когда тебе 80 с гаком и руки-ноги периодически отказывают, то плюс-минус 40-летняя физически крепкая тетя кажется быстроногой юной ланью. А разглядеть не до зеркального блеска домытые полы – это ж надо две пары очков надевать!

Особенная дружба и взаимопонимание вышли у меня с американским дедом. Именно с тем, о котором меня осторожно предупреждали, что характер у него невозможный, после смерти жены он никаких женщин в доме не терпит, кроме родной внучки, и от него уже десяток «метаплот» сбежало через неделю, громко хлопнув дверью. А я в этом чудовище сразу углядела родственную душу. Во-первых, он обожал кино, а я по прошлой жизни, если кто не знает, киноклубный деятель, и мы с моим подопечным быстро договорились, успешно преодолев ментально-языковый барьер («shit!» вместо «блин!» у меня с тех пор вырывается в нужных случаях совершенно спонтанно и, что характерно, без намека на акцент). У нас в кибуце не было кабельного телевидения, зато чудно просматривалась условно-дружественная Иордания – в том числе и тамошний киноканал. Целомудренные иорданцы предпочитали блондинок – из голливудского кино. Но не из всякого, а тех благословенных времен, когда в фильмах регламентировалась длительность поцелуя. Вот дед и просиживал целыми днями в кресле, наслаждаясь фильмами своей юности. А когда отлучался, то ловко вставлял кассету в навороченный видик и нажимал на кнопку “record”. Потом кассеты проверялись, надписывались, регистрировались и ставились на полочку – на случай бессонницы. А вот чего дед не любил – так это мытья во всех его ипостасях. А ему, между прочим, полагалась помощь при мытье. Каковую – от женщины! – он гордо и далеко не молча отвергал. Выглядел этот гордый мачо примерно так – рост 1.90, вес –центнера полтора, отечные ноги с потрескавшейся кожей и постоянно пристегнутый кислородный аппарат. По дому передвигался с помощью двух палок. По улице – в кресле-каталке с электромоторчиком. Его истории болезни хватило бы на пару сезонов «Доктора Хауса». Раз в неделю, по пятницам, генеральную головомойку ему устраивал сын – мрачного вида еврейский богатырь на полголовы выше папеньки (папенькин рост помните?). Я как-то нечаянно во время этой помывки забежала к деду по какой-то надобности (у меня в пятницу был нерабочий день) – и тут же пулей вылетела обратно, забыв, зачем пришла. В ванной, судя по воплям, происходило нечто похожее на сцену из «Внимание, черепаха!» - ну, там, где Баталов с приклеенной бородой моет хулигана Диденко. Только вместо «А Манукяна мыть будете?» из ванной неслась ненормативная английская лексика, в ответ на которую любящий сын невозмутимо гудел монотонным неразборчивым речитативом нечто напоминающее по ритму и содержанию родного «Мойдодыра»: «А нечистым трубочистам – стыд и срам…». 

С ежедневным душем дело обстояло тоже не просто. В мои обязанности входило приготовить ванную комнату – удобно развесить сухие полотенца, числом четыре, приготовить чистую пижаму, постелить резиновые коврики от скольжения и удалиться за дверь. Зачем? Дежурить там на всякий случай. Что бы я стала делать с дряхлым тяжеловесом в этом самом «всяком случае» - ума не приложу – разве что жать на одну из красных кнопок, которые были предусмотрительно натыканы на каждом углу. Изнутри дверь ванной комнаты не запиралась (на все тот же «всякий случай»), что деда ужасно напрягало, и он все равно норовил ее хоть чем-нибудь символически подпереть. Итак, я усаживалась дежурить под дверью, а дед удалялся в ванную. Там он включал на всю катушку воду и начинал очень достоверно ойкать и фыркать, периодически покрикивая: 

- Ты здесь?

- Здесь, здесь – куда мне деться?

- Не подглядывай!

- Угу, размечтался… (Здесь и далее перевод с американского – мой)

Через пол часика дед выползал наружу, переодетый в наперекосяк застегнутую чистую пижаму и чрезвычайно собой довольный. В ванной все (вплоть до потолка) было добросовестно забрызгано, все четыре полотенца валялись мокрые на полу, сам же дед удивительным образом соответствовал выражению «вышел сухим из воды». У меня имелись смутные подозрения, что с его мытьем не все чисто (и в буквальном, и в переносном смысле слова), но уличить этого престарелого Тома Сойера не представлялось возможным – меня просили не подглядывать – я честно не подглядывала. И вообще – я ему все-таки не тетя Полли! А когда меня начинала донимать совесть, я огрызалась, что при дедовой гипертонии лучше не домыться, чем перенервничать!

Но больше всего на свете дед ненавидел мытье полов. Особенно в израильском его варианте – с обильным водоизлиянием. В отсутствие постоянных помощниц, полы раз в неделю мыла его невестка – дед ее боялся, примерно так же, как я когда-то боялась свекрови. Называл ее шёпотом «this womаn!», что звучало примерно, как «эта ведьма!». Хотя внешне «this womаn!» была вполне себе миловидная тётенька средних лет, слегка сутуловатая, с на зависть белозубой улыбкой. Вот только синие глазки отливали сталью. Для деда еженедельная уборка была таким стрессом, что в хорошую погоду он предпочитал сбегать из дома куда подальше на своем электродрандулетике, до тех пор, пока не кончится это безобразие. Но в ту памятную зиму, как на грех, хорошая погода именно по четвергам случалась редко, так что деду ничего не оставалось, как забиваться в угол кровати в своей спальне. При сыне, по пятницам, он мог, по крайней мере, чертыхаться вволю, а при «this womаn!» только и оставалось, что причитать вполголоса. Спустя месяц, убедившись, что я от деда сбегать не собираюсь, строгая тетенька решила передоверить генеральную уборку мне, предварительно продемонстрировав мастер-класс. И теперь еженедельный стресс деду обеспечивала я – с передвиганием мебели, переворачиванием стульев и с морем разливанным мыльной воды по всем углам. Да еще в то время, когда иорданцы давали самое крутое кино! После первых трех таких уборок я стала всерьез подумывать о том, чтобы сменить работу. Не потому что физически тяжело. Дело в том, что меня-то дед не боялся совсем. И очень талантливо изводил душераздирающими стонами, поочередно взывая то к состраданию («дай мне умереть спокойно – а потом уж мой, сколько влезет!»), то – к гражданской совести («Кинерет сохнет, а она воду льёт!»). Хуже всего было, когда он начинал поминать покойницу-жену («Роуз! Роуз! На кого ты меня покинула! Никто меня больше не любит!») да еще и заливаться при этом натуральными слезами – впору самой было зарыдать. И однажды я-таки не выдержала. Набрала ровно полведра воды – и хорошо отжатой тряпкой прошлась по всему пространству небольшой квартирки. Обошлась даже без особых передвижек мебели, просто облазила по-пластунски все углы. Меньше, чем за полчаса управилась – дед не успел даже мелеющий Кинерет оплакать – и сказала: 

- Всё! Иди, включай свой телевизор!

…И лишний раз убедилась в том, как мало надо человеку для счастья! 

У деда в момент просохли слезы, он почти что кубарем скатился с кровати и ползком-бегом, волоча за собой кислородный аппарат на колесиках и благодарно кудахча, устремился к насиженному месту перед экраном. (Благодарное кудахтанье относилось ко мне – за то, как быстро, бесшумно и чисто – почти как покойница Роуз! – я вымыла полы). По телику, как назло, показывали что-то цветное и современное – какие-то шпионские стрелялки-догонялки, но деда это нисколько не смутило. Наоборот – его вдруг осенило:

- Эй! –отвлекся он от экрана, - а ты воду вылила? 

- Щас вылью, в унитаз.

- Нет! Нет! – заволновался дед, - только за порог! Сколько там ее? Полведра? Этого мало – давай еще ведро!

- Куда столько? - возмутилась я – а Кинерет!

- А что ему с полутора ведер сделается! – откликнулся дед, вмиг утратив гражданскую сознательность. И тут же растолковал: 

- Ты не понимаешь – это все для нее, для «this womаn!». А вдруг она придет и увидит, что ты мало воды вылила? И снова начнет мыть сама – а то и хуже - наймет мне кого-нибудь другого – у меня до тебя была одна такая, - дед даже зажмурился от ужаса, - она только и умела, что воду лить! И подглядывала за мной в ванной! И не знала даже, кто такой Кларк Гейбл! Так что, вылей еще ведро воды, душа моя («sweetheart» - так он и сказал, вышибив из меня слезу), и ты, помнится, говорила, что любишь Джуди Гарланд – так поищи на верхней полочке слева «Волшебника из Страны Оз» - тебе нравится «Волшебник из Страны Оз»? 

…Эх, да кому ж не понравится «Волшебник из Страны Оз», да на исходе рабочей недели!

С тех пор так у нас и проходил каждый четверг, только фильмы менялись. Дед даже стал специально для меня запасаться попкорном . Совесть моя, правда, несколько раз просыпалась на предмет того, что, дескать, нехорошо так-то на службе сибаритствовать – не за это мне десять шекелей в час плачены – но я ее ловко усыпила обратно, приурочив к четверговым посиделкам у телевизора сортировку белья из прачечной или пришивание пуговиц, каковые от дедовых рубашек в той же прачечной отлетали регулярно (я ж не просто так развлекаюсь – я делом занята!). А за порогом, разумеется, на случай непредвиденной инспекции была приготовлена убедительная лужа мыльной воды (да простит меня Кинерет!)…

(Продолжение следует)

    </lj-cut>

   

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened